Нэнси Ортон

            Несмотря на ранний час, вокзал уже был заполнен народом. Чугунные громады, просыпаясь, дремали на рельсах, жёны ругались на мужей из-за билетов и чемоданов, а их дети в это время задирали головы на клубы паровозного пара, отчего их шапки неряшливо сползали вниз. Длинная арка над путями подпирала небо своей широкой спиной, одеялом укрывая перроны, и через её мутные от копоти стёкла пробивалось холодное светло-жёлтое небо рассвета.             Нэнси, прогибаясь под тяжестью сумок, с усердием распихивала людей локтями и попутно разбрасывала вокруг себя поспешные извинения. Она миновала толпу возле какого-то вагона и, не останавливая бег, выхватила из кармана круглые золотистые часики. Без одной минуты восемь! По спине пробежал холод, и вовсе не осенний ветер был тому причиной. Мечта сейчас буквально уедет у неё из-под носа! В горле скрутился комок, захлестнувшая жалость защипала глаза… Не может быть этого, не может! Вернув взгляд на дорогу, Нэнси не успела и ахнуть, как вдруг налетела на какую-то фигуру.             — Извините… — она сдавленно выдохнула и, перепугавшись того, что сейчас будет, вжала голову в плечи. Только этого ей сейчас не хватало!       Незнакомец поднялся на ноги, грубо оттолкнув руку помощи.             — Извините! — ядовито передразнил он, дыхнув табаком, и накинул на голову форменную фуражку, — Дура! Куда несёшься?             Нэнси не успела обидеться на «дуру» и умоляюще затараторила:             — Скажите, где посадка на Академический поезд? — и добавила для приличия: — Пожалуйста.             — Раньше надо было приезжать!.. — машинист вытащил из-за пазухи часы, и его и без того хмурые обвисшие брови ещё сильнее съехали к переносице, — Ещё сорок одна минута до Академического.             Нэнси удивлённо распахнула глаза и снова сунула руку в карман. Вот же у неё обе стрелки на восьми!             Мужчина едко крякнул и заулыбался:             — Академический ей! Знаешь хоть, сколько в минуте секунд, девочка? — Нэнси чуть не лопнула от возмущения, но тот уже отвернулся от неё, как от неодушевлённого предмета, и забормотал что-то о своём: — Ай, сигару жалко… Хорошая-то была сигара…             Нэнси обречённо упала на островок скамьи и беспомощным взглядом отыскала вокзальные часы. Они задорно выглядывали из тени, держась за кованый узор, будто бы довольные своей злой шуткой. В руках в который раз щёлкнула узорчатая крышка циферблата, и Нэнси принялась исправлять оплошность. Знает ли она измерения минуты! Как он может так говорить, зная, куда она направляется? Ядовитый осадок душил её, от обиды спёрло дыхание. Больше всего она не могла терпеть пренебрежение... Немного остыв, Нэнси оценила всё со стороны: можно злиться сколько угодно, но во всём этом виновата она сама. Если возможно забыть о чём-то настолько же элементарном, как чистка зубов, то что уж и говорить об остальном? Разве позволительно конструктору неверно поставить одну маленькую гайку или вовсе о ней забыть? Чего это только может стоить!.. Она вдруг встревожилась — а что будет с ней там, куда неправильный поезд должен был увезти её пару минут назад?..             Она прислонила часики к уху и вслушалась в хрустальный шёпот механизма. Цок… Цок… Это одновременно вздрагивают десятки шестерёнок. Маленькие, большие… Каждая деталь знает своё место — ничего лишнего. Мисс Ортон, возьмите себя, пожалуйста, в руки! Может, ей тоже суждено стать частью чего-то великого? Но она развернётся и поедет домой, потому что какой-то грубиян засиделся в кочегарах, а оттого и плещет желчью? Нонсенс!       Сомнения растворились в запахе креозота и угольного дыма. Хватит ли тридцати минут, чтобы полюбоваться главной станцией столицы?

***

            Пассажирский вокзал Большого Палея мог полноправно называться гордым словом достопримечательность, несмотря на то что отыскать его в лабиринтах столичных улиц было непросто. Но, если умудриться взобраться повыше, сразу становилось видно его золотой шпиль, непоколебимо стремящийся в небо из глади городского моря.             Сверху изящная игла оканчивалась хрустальным шаром, заключённым в сверкающие оковы, а снизу крепилась к коричнево-зелёной черепице лантерны главной башни. Далее следовал массивный купол, в котором горело напоминающее по форме павлиний хвост витражное окно всевозможных цветов. Лицевую сторону строения расчерчивали ряды окошек с балюстрадами и затейливой лепниной, а по его бокам располагались ещё две худых и маленьких, но не менее красивых башенок, отличавшихся от главной тем, что они простирались до самой земли и вместо лантерн имели фонари с колоннами. Сами же сказочные врата входа были спрятаны в тени крытой галереи у подножия здания; к ним вела величественная мраморная лестница, своим началом доходящая почти до галерейной аркады.             Оказавшись внутри, спускаешься по тёмным ступенькам, укрытым истоптанной бордовой ковровой дорожкой. Под ногами — мозаика, выложенная из камня разных цветов, над головой — темнота барабана главной башни, в котором, как чучела тропических птиц, застыли пёстрые пятна света: это блики павлиньего хвоста отражаются от узора в самом центре залы. Подойдя ближе, замечаешь, что узор состоит из множества зеркальных осколков. Каждая крупица наклонена так, чтобы свет попадал ровно в главный купол. За спиной парадная лестница раскинула свои крылья, а над ней, словно всевидящее око, вросли в стену огромные ходики; плавно и бесшумно качается из стороны в сторону гигантский маятник, механизм ритмично вздрагивает под прозрачным циферблатом. Величественные своды сонно отвечают презрительным эхом на мерное тиканье и суетливую возню равнодушных к зодческому искусству людей.             Здесь, как и на любом другом вокзале, можно было купить свежую газету, втридорога пообедать, сдать вещи под охрану чопорному смотрителю с непроницаемым лицом, что, конечно, стоило немалых денег; в добавок к этому имелись павильоны с предметами на все случаи жизни: от шпилек и спичек до обуви, чемоданов и даже одежды. Нэнси, стесняясь своего провинциального любопытства, с видом настоящего знатока ходила вокруг застеклённых витрин и разглядывала богато отделанные театральные бинокли, сверкающие столовые приборы, рамки для фотографий, щедро усеянные камнями и завитками… Её внимание привлекла красивая медная заколка с переплетёнными между собой стебельками цветов. Суетливая лавочница с бледным и недовольным лицом приняла бумажки и ловко пересчитала их, придирчиво глядя поверх спущенных на самый кончик носа толстых очков. Девочка покрутила вещицу в руках, провела пальцами по шероховатому одуванчику из медных прутиков, подобрала уже почти распустившиеся кудряшки с лица и посмотрела на свой призрак в витринном стекле. Пусть будет талисманом.              Время близилось к восьми утра. Отовсюду стали раздаваться громкие юные голоса и смех, никто не торопился занимать места. Для каждого года обучения выделялось по паре вагонов, начиная с конца паровоза. Чем больше была цифра класса, тем меньше мест оставались занятыми, в то время как в самом хвосте прицеп с первогодками мог достигать трёх полных вагонов. Но для пятого курса вагон всегда был лишь один: не каждый мог пройти этот путь до конца… Вернее, до начала. Она привстала на цыпочки и постаралась разглядеть толпу рядом с цифрой три. Незнакомые старшекурсники с красивыми, острыми и уверенными лицами шли на посадку, уже равнодушные к окружающей их архитектуре.             Нэнси трепетно сжала лямку толстой коричневой сумки, висевшей через плечо. Пора! Она отыскала окошко со своей цифрой шесть, под которым переминался с ноги на ногу человек маленького роста, одетый в форму кондуктора.             — Ваш билет, пожалуйста! — обратился он к ней. Его голос оказался по-странному тонким.             Шаря рукой в кармане, Нэнси оторопело подняла на него взгляд и увидела перед собой мальчишку лет четырнадцати — своего ровесника. Он утопал в синем форменном пальто с кучерявым воротником-стойкой и двумя рядами золочёных пуговиц; из-под съезжающей на глаза фуражки космами торчали светлые-светлые волосы, а уши, щёки и нос горели на морозе живым ярко-розовым цветом. Мальчишка закатал рукава своего огромного одеяния и принялся читать билет, пряча в воротник ухмылку. «Ну хоть перчатки по размеру подобрали!» — фыркнула она про себя и, смущённая, поспешила натянуть беспристрастную маску.             — Мисс Ортон, станция Малый? — он начал проверку билета.             Та не успела ему ответить. Позади вдруг протрубил длинный, срывающийся в пронзительный свист гудок. Люди метнулись прочь от состава, и через мгновение из-под его колёс заструился снежный пар. Неторопливо двинулись дышла, чёрный гигант с железным постукиванием тронулся с места. Поршень, будто сердце, ускорял свой пульс, массивные колёса, как политые маслом, несколько раз провернулись, и послушный котёл, натужно вздохнув, поволочил за собой вереницу вагонов.             В груди забился восторг. Хотя Нэнси, конечно же, не раз видела отправку, здесь, в новаторском сердце страны, это ощущалось особенно красиво и слаженно.             Девочка вернула своё внимание обратно к юному кондуктору, но тот, позабыв обо всём на свете, заворожённо смотрел дымящему чудищу вслед.             — Смотреть вдогонку уходящему поезду — плохая примета, — заметила она.             — Тогда встану на правое крыло, чтобы смотрели вдогонку мне, — он выпрямился и щёлкнул компостером.             Нэнси вскинула брови и не сдержала скептической морщинки у носа. Вот это амбиции!             Её же мечты гораздо выше, чем всю жизнь торчать в кабине паровоза. Если они захотят, она придумает так, чтобы он поехал сам, без человека.             Проход в тамбур зиял, как таинственная пещера.             — Да здравствует великая Адритея, мисс! — кондуктор, как полагается, расчеркнул грудь ребром правой ладони.             — Да здравствует великая Адритея.             Придёт время, и страна узнает её имя.             А пока — шаг вперёд.