Тридцать первое октября

            У Джерома Батлера канун дня всех святых ни разу не ассоциируется с тыквами и сладостями. Для Джерома Батлера канун дня всех святых — дата смерти его матери.       Джером каждое тридцать первое октября чувствует холод, расползающийся змеёй вдоль позвоночника, и жар, в который его одновременно бросает, хотя нынешний год — десятый. Два последних он напивается до изнеможения и мутных образов.       Джером мало что помнит из того возраста, но то, как отец гонится за ним с грязной вонючей пепельницей, подвернувшейся под руку, — впечаталось в мозг ядовитыми щупальцами. Мать опрометчиво рывком тянет отца на себя, и облезлая футболка трещит и, наверное, лопается до дыр. Человек, которого она зачем-то звала мужем, разворачивается и вмазывает ей. На виске у матери расцветает кровавый маковый цветок. Почти такой же, как бутоны на её застиранном халате. У Джерома колет до тошноты в солнечном сплетении.       Сегодня Джером стоит у барной стойки посреди кухни и режет пирог. Чёртовы чистокровные и Скэриэл собрались на свой шабаш. Гвалт стоит невообразимый. Острие ножа пронзает мягкую корочку, рвёт тягучие волокна моцареллы, и наружу выскальзывает ароматный горячий пар.       Хитклиф накануне бубнил про тыквенные закуски и пирожные. Пошёл на хрен.       В кухню входит Скэриэл в костюме Дракулы, вытягивает Джерома из болота мыслей, наклоняется к шее, прикусывает бутафорскими зубами кожу и шепчет. Становится невыносимо щекотно, и мурашки рассыпаются до самого низа.       — Эй, они уже скоро уйдут, — подмигивает Лоу, прекрасно зная, что ничего, кроме раздражения, Батлер не испытывает к сидящим в соседней гостиной.       — Плевать, если честно, — ляпает Джером и вытирает ладони об подвернувшиеся прихватки. — Я спать.       Джером поднимается на второй этаж как можно скорее. Музыка действительно звучит тише, но скрип ступеней до сих пор не слышно. Джером плюхается на постель и быстро забывается, хотя до последнего под закрытыми веками плавают жуткие образы.       В незавешенное окно льётся лунный свет. Джером вскакивает и смотрит на цифры телефона: полночь. Тишина невообразимая. Вероятно, чистокровки убрались домой или по крайней мере дрыхнут внизу. Надо попросить Скэриэла купить сюда плотные шторы.       Джером замирает на спине под одеялом и прикрывает глаза, чтобы затем резко распахнуть их. В его комнате кто-то есть. Он не слышит, не видит никого. Чувствует. Сердце бьёт барабанную дробь. Джером моргает и понимает, что серое сияние луны усилилось, сместилось косой линией от оконной рамы и затягивается облаком возле его кровати. Из жемчужного тумана формируется силуэт, человеческая фигура, словно умелые пальцы скульптора лепят из непокорной глины мировой шедевр. Призрачная вуаль волос рассыпается перед белым лицом, чтобы быть небрежно отброшенной такой же бледной нереальной рукой. Эта рука скользит к щеке Джерома, мокрой от слёз.       — Мам, — одними губами шепчет он и садится, а боль тугим обручем сдавливает рёбра. На матери нет безобразной одежды, что была при жизни. Она в невесомой молочного цвета мантии. Нет чудовищного кровавого мака на виске. Мама не говорит ни слова, не отвечает на вопросы и слишком красива для этого мира. Она склоняется к Джерому и целует холодными эфемерными губами в переносицу.       Джером Батлер просыпается перед рассветом с влажными глазами и сырой подушкой.       В солнечном сплетении ничего не болит.