Алый граф

      В мире, где живёт магия, чистая и непорочная или грязная и коварная, сотни столетий назад было замечено, что люди, имеющие крупный грех на душе, вроде убийства из мести, после смерти не рассыпались в прах, а становились сильнее и крепче, превращаясь в новых существ, прозванных вампирами. Одним это казалось новым выходом в свет: власть и богатство через насилие. Другие же обращали внимание на иную сторону: если не питаться человеческой кровью в определённый срок, можно погибнуть от голода. Ведь кровь живых и мёртвых, наделённых силой после смерти, разнится, и если не поддерживать тело, то рано или поздно слабость подведёт, и напуганные людишки придут с топорами и кольями. Также активность днём у вампиров куда ниже, чем ночью.       Войны и новые перевороты в истории привели к счастливому, хоть и кратковременному, финалу: вампиры затаились, решив жить бок о бок с людьми, но, разумеется, установили свои рамки. Смерть — не финал. Жизнь продолжалась. И, как говорят многие детские сказки, вампиры желали очиститься от скверны прошлой или текущей жизни и обрести полный покой. Но пятьсот лет назад, с крахом королевства Каэнри’ах, что-то изменилось. Вампиры резко стали агрессивнее и требовательнее. Они заполнили все уголки Тейвата, и некоторые даже объединились с Орденом Бездны. Семь государств были вынуждены принять меры и объявить о полном уничтожении нации. И всё же это замкнутый круг: человек, убивший вампира, после смерти сам обращается в него...

***

      Дилюк сорвал объявление, теребившееся ветром, и внимательно изучил. Сколько лет прошло с тех пор, как он записался в истребители? Не вспомнить. Точно вся жизнь была связана с этим делом. И далеко не из-за денег, коих платили очень много. Нет…       Закрыв глаза, в темноте век возникают смутные образы.

Кровь и плоть.

      Когда-то Дилюку довелось убить своего отца, совершенно не желая того. Сожаление и боль полностью перевязали его сердце, выжав всё до капли. Совершенно не метафорически, наоборот, ощутимо и реально.       Те секунды нельзя вспомнить без отвращения. Ведь именно тогда из головы нарочно вылетели все зазубренные правила. Сила зла и жажда чужой крови разлились по венам, пульсируя в висках, кончиках пальцев, грудине, доводя до бешенства.       Об одном бумажки всё же умалчивают: если «проклятый» убьёт сородича, то его сила возрастёт. И чем больше таких жертв, тем могущественнее становиться хищник.

***

      «Доля Ангелов». Барная стойка.       Кэйа, время от времени потягиваясь как кот, лениво и неспеша распивал вино, налитое в фужер. Столь же хрустальный, как его глаза. Или, вернее, глаз?.. Доливая порцию питья в четвёртый раз, он наклоняет бутылку, смело делая замечания, подперев лицо другой рукой:       — Чего же ты не пьёшь, братец? Вино производишь, а в рот не берёшь. Только по ночам по городу шастаешь… И кожа такая бледная, как у мертвеца. Вечно в перчатках… Ох. Неужели есть чего бояться?.. Скрываешь следы преступления? — Хитрая улыбка и лисий взгляд. Царит молчание. Воск с настенных свечей случайно падает, постепенно застывая на полу. Свет в помещении на мгновение меркнет, будто по всему трактиру проскользнула громадная чудовищная тень. Дилюк медленно переводит на Кэйю ярко-алые глаза, и следом приподнимается уголок рта, усмехаясь. Показываются еле приметные клычки. Очень редко Рагнвиндр одаривал своего постояльца подобным выражением, особенно на публике. А если такое и было, то оно обязательно сквозило сарказмом, наигранностью. Оттого и зародилась нечестивая жажда Кэйи заставлять любимого братца улыбаться искренне как можно чаще. Сейчас таверна пустует. Весь шум посетителей остался звучать в голове у Альбериха, отдаваясь горьким послевкусием.       — Тебе стоит меньше слушать сплетни, гуляющие по округе.       — Да как тут быть! Поток сам приходит ко мне на стол в виде писем и рапортов младших.       Дилюк презрительно скалится. И Кэйа знает, что не так. Не к добру это — игнорировать заточенные зубья.

***

      Любуясь багровыми вьющимися волосами, из уст очарованного Кэйи случайно вылетает фраза, сначала возносящая все на небеса от счастья, но уже после с безмерной силой вбивающая глубоко в землю.       — Уже поздно для походов на третий этаж, — сухо отрезал Дилюк, перебирая какие-то рабочие бумажки.       — Либо сейчас, либо никогда. Не вынуждай меня красть ключ и делать дубликат. Пойдём, я приготовил для тебя подарок.       Рагнвиндр изогнул бровь. Выдав тяжёлый вздох, он потёр переносицу.       — Так значит, ты уже пробирался туда без моего ведома?       — Сказал же: нет… — хихикнул Кэйа, довольствуясь своей риторикой, на которую не вёлся разве что один заядлый герой, а потом шустро добавил в свой коктейль каплю правды, — Просто наверху открывается очень хороший вид на полуночный город. А ты то и дело сидишь взаперти то в баре, то в кабинете винодельни.       — Подожди. Тебя даже не волнует, что будет, если тебя вдруг заметят? Здесь. Среди ночи. Вне рабочего времени и своей юрисдикции.       — А что такого? — меланхолично пожал плечами Альберих и встал с места, забрасывая руки за голову.       Рагнвиндр непонятно хмыкнул, но, кажется, на какое-то время согласился с его упрямством и всё же опустился к нижнему ящичку столешницы за ключами. Он задержался у стены: снял специальный подсвечник и вручил ожидающему Альбериху. Они поднялись по винтовой лестнице. Упорствуя у заевшей двери, прижимая её бедром, Дилюк был готов бросить вызов самой Селестии и поспорить, что происходящее ничто иное, как очередные проверки брата. Наверняка неспроста последний прожигал его взглядом, а после, пропитавшись сочувствием, предложил помощь: поставил подсвечник на ближайший стол и, отрезав пути отступления, выставил руку над плечом Рагнвиндра (ибо был всё же выше). В кои-то веки ключ провернулся, замок издал податливый щелчок.       Распахнув дверь, Дилюк уступил место, пропуская Кэйю вперёд, а сам принялся ощупывать замок и раму. Командир Фавониус, ходя от стены к стене и зажигая некоторые свечи, украдкой поглядывал за братом. Тот, закончив осмотр механизмов, устало уселся на стул в углу комнаты, возле запасного стола из главного зала.       — Так что я должен получить? — нетерпеливо выдал Рагнвиндр и потёр запястье. Кэйа выглядел совсем непринужденно и, очевидно, делал вид, будто ничего не слышал. Он открыл створки, выводящие на тесный балкончик, вдохнул аромат вечерней прохлады и вслушался в тихую-тихую болтовню где-то за несколько метров от трактира.       — Эй? — чистый взор блокировала туманная пелена, из-за чего Дилюку пришлось несколько раз поморгать, чтобы хоть чуть-чуть восстановить чёткость зрения. Спать не хотелось вовсе, но в голове, как после изнурительной дневной работы, набатом стучал пульс, доставляя немалые боли.       Альберих поднял голову. От его улыбки не осталось и следа. Она стёрлась, подобно полной луне, которую заслонили тёмные облака. Голубой хрусталь глаз аккуратно покосился в бок.       Рагнвиндр бесшумно возник за спиной, обдав окружение какой-то тревожной аурой.       — Держи, я приберёг его для особого случая. Оно небольшой выдержки, но, думаю, это не столь проблематично, — Кэйа вытащил и протянул Дилюку глиняную бутыль с особой маркировкой «Алый Граф», похлопал по плечу и вот так просто ушёл, оставляя в голове озадаченного Рагнвиндра звуки удаляющихся шагов.       Дилюк оглянулся — уже никого нет. Взгляд перешёл на небо. Луна — знак лжи и предательского обмана, но, тем не менее, чистого и ясного света маяк. Через несколько часов она начнёт исчезать за горизонтом, как только на небосвод ступит её царственный брат — яркое Солнце. Думается, Рагнвиндр снова сравнивал эти круги в небе с собой и Кэйей. Ухмылка гасится непонятным узлом мыслей.

Кровь и плоть.

      Осознание приходит поздно. Уж слишком давно он не испытывал такого, а потому забыл, каково это: пьянящий шум в ушах, ломанные движения, обострение чувства… Двумя словами: пробуждение инстинктов. Столько лет юноше удавалось подавливать, контролировать свои желания и потребности, находить обходной путь… Но, как известно, руки можно перекрашивать хоть сто, хоть тысячу раз, но истинный цвет кожи никогда не изменить.       Внимание приковывает подаренная бутылка, чуть не лопнувшая от напряжения сцепляющей её ладони. Трактирщик поднимает сосуд с надписью на уровнь глаз. На потемневшей бирке, что висела на нитке, обмотанной вокруг горлышка, виднелись чёрные каллиграфические буквы, выведенные ещё молодым восемнадцатилетним Дилюком.       Без особых усилий лишив жизни крышку, Рагнвиндр подносит бутыль ближе к лицу, останавливает в сантиметре от губ, нюхает. Расширенные зрачки отдают пульсацией: расширяются, после чего сужаются и вновь увеличиваются. Кровь. Алый Граф — так когда-то в детстве Кэйа дразнил брата, представляя его самым могущественным рыцарем эпох, Рыцарем Рассвета… Нотки ускользнувшей дружбы, беспечности и детства растворились, стоило Рагнвиндру накрыть ладонью горлышко сосуда и очень глубоко вздохнуть, удерживая на языке тоску и голод. На этикетке с другой стороны отразилась надпись «Встретимся заполночь в соборе».

***

      Холодные ладони Рагнвиндра как можно тише закрывают высокие массивные двери церкви с внутренней стороны. До ушей доходит содрогающая сердце игра на органе, расположенном в конце здания. Кэйа, окружённый светом лишь из десятка свечей, сидит на месте музыканта-игрока. Шум разносится по всему периметру, скользит по витражно расписанному стеклу, но, тем не менее, не оставляет незамеченным приход вампира.       Искры огня. Жар. Сапфировые очи скучают. Альберих толком не смотрит на комбинацию, перебираемую так ловко и методично. Он может сыграть изящную мелодию даже с плотной повязанной лентой на глазах. Звёзды всегда смотрят надменно и холодно, взирают на всё с недосягаемой высоты. Дилюк занимает место рядом, место пары. Снимает перчатки, чтобы чувствовать ритм и не сковывать движения. Поднимает кисть, и пальцы касаются инструмента, выливая грех своей души в адский костёр. Кэйа слегка улыбается, с наслаждением смотрит вбок, но не уступает место Творца, лишь продолжает зажимать клавиши, пересекаясь в игре с чужой ладонью. Соблазнительный.       — И как тебе? — музыка глохнет, эхо любопытного голоса разносится до тайных глубин зала.       — Покажи мне свои руки, — приказным тоном требует Дилюк, и Кэйа делает, как велено.       Контраст кожи. Светлые пальцы оглаживают предплечья по долевой, забегают под рукав рубашки, проверяя на наличие шрамов. Пусто.       — Откуда у тебя бутыль из эксклюзивной коллекции отца?       — Я хотел, чтобы мы всей семьёй распили её на твой день рождения, еще тогда, знаешь, в марте, четыре года назад… Но, увы, думаю, ты помнишь, что произошло, — пожал плечами Альберих. — Содержимое ушло на гашение скуки и тревоги, а потом… А, не так важно. Главное, что я оказался в нужном месте и в нужное время.       — Хочешь сказать, это просто удача?       — Ну…       — Кровь бы свернулась, пролежи она хоть час… Значит, ты точно знал, что это произойдёт именно сегодня?       — Мф, — Альберих подтверждающе приподнял уголок рта. В покачнувшемся свете проскользнул отблеск голубого звёздного глаза. Он — загадка. Он — хранитель знаний о будущем. Нутро зверя пышет жаром. Никто и никогда из ныне просвещённых в секреты павшей нации не стал бы сомневаться в сопоставлении Кэйи и божественности. Свою судьбу вершит он сам, и ни одна звезда, как бы грустно ни было, не в праве указывать по своей прихоти путь наследному принцу. Его красота — чуть больше, чем просто внешняя уловка, обложка книги. Синеватые волосы подсвечиваются, переливаются в неровных рефлексах свечей. Он ждёт благодарности.       Дилюк, одолевая робость, тянется ближе, аккуратно чмокает чужой лоб. Без слов, без единого звука и вздоха.       — Не знаю, что делал бы без тебя.       Границы меж ними столь зыбкие, неощутимые совершенно, что стираются вовсе.       — М, ну, разве что возглавил бы список тех, кого мне придётся не самолично казнить, — тихо промычал Альберих.