Le petit mort

      Кровь была всюду. Удушливо воняло трупами, тухлятиной, металлом и остатками дневного зноя. Жарко и холодно одновременно. Душный тяжёлый воздух, ледяная каменная стена, тёплая красная жижа меж пальцев. Дазай безвольным мешком валялась полулёжа в подворотне, прислонившись к дому где-то между мусорным баком и распластанным человеком в чёрном. Грязь, кровь, грязь, кровь, грязь, кровь. Из горла вырвался булькающий вдох-хрип, из носа брызнуло липким-горячим, побежало по губам, подбородку, шее. Вкус железа, запах железа — тошнота.       Дазай дышала надрывно, неглубоко, быстро. Тело хотело жить, хваталось за жизнь, за каждую каплю крови, за каждый вдох… Дазай хотела умереть. И ей даже почти не было больно! Минута за минутой чувства отступали, блаженная пустота ощущалась всё ближе, ближе. Без боли, без сожалений.       Наверное, это было не очень красиво. Если бы Дазай могла выбирать, предпочла бы более эстетичную смерть: чистую, быструю, изящную. Сдохнуть в луже собственной крови и блевоты среди застывших тел — омерзительно. Убожество. Однако Портовая Мафия не даёт выбор, и в этом Осаму видела особенную прелесть. Роковая случайность, воля слепой судьбы! Игра в знаменитую русскую рулетку с самим мирозданием, в которой Дазай надеялась заполучить «сектор приз». О, она была близка, чувствовала родной холод надгробных плит. Тело постепенно остывало, ноги не чувствовались совсем, будто их нет, — это было даже забавно! — а руки не слушались, и одеревеневшие пальцы, бесполезно растопыренные в судороге, зажимали кровоточащие раны. Кровь забивалась под короткие обкусанные ногти и трещенки на коже. Дазай не беспокоилась о том, что ей придётся всё отмывать, чтобы выглядеть прилично (ради проклятой докторишки, черти бы подрали эту Мори!), ведь уже не придётся.       Сухие обескровленные губы раскрывались и закрывались. Как немая, задыхающаяся на суще рыба, она только дышала и силилась что-то сказать. Дазай Осаму всегда была любительницей поболтать в неподходящее время.       В мутном сознании вспыхивали воспоминания. Тёмный бар, блеск виски в стакане и блеск пистолета в свете уличных фонарей; толпы людей, вереницы живых и мёртвых мужчин, женщин, стариков и детей; запах карри мешался с запахом помойной гнили. Видения сменялись одно другим, а мозг не успевал ухватиться за что-то одно. Рыжие волосы, синие глаза, светлый потёртый пиджак, чокер. Невыносимо хотелось спать.       Если обе стороны одинаковы, то в чём смысл? Ей стоило быть хорошим человеком? Зачем? Какой в этом всём ёбаный смысл? Спасать кого-то, когда она не смогла спасти саму себя, ну что за абсурд!       Дазай медленно, но верно умирала в подворотне, и последним её желанием было закончить это всё поскорее. Её окружали трупы ею убитых людей, а в правой руке она по привычке сжимала пушку с пустым магазином. Кровь, своя или чужая уже не отличить, собиралась в небольшие лужи, жутко воняла, впитывалась в плащ, штаны, рубашку. Прощаясь с этим миром, Осаму блаженно прикрыла глаза. Она была готова, уже скоро, совсем чуть-чуть…       — Идиотка!       Раздался крик, а сразу после невыносимый грохот. Полудрёма сошла на нет. Зрение всё ещё было мутным, но Дазай увидела небольшую фигурку, которая смазанным чёрным пятном выделялась на фоне улицы и ярких городских огней где-то там, вдали.       — Чу… — она не успела закончить, закашлялась и сплюнула кровью.       — Захлопнись! Мне не нужны твои дерьмовые оправдания, полудохлая скумбрия. Госпожа Мори не разрешала тебе умирать, или ты считаешь, что вправе нарушать приказы начальства?       Накахара Чуя ворвалась в полутёмный переулок с шумом: прокричала, пнула мусорный бак, так что тот отлетел в стену, хлюпнула ботинком в лужу и выматерилась. Она подходила ближе, ближе и ближе. Дазай различила хмурое лицо с искривлёнными губами, будто пришедшей и жалко, и мерзко одновременно. Сил хватило только на слабый хриплый смешок и взгляд в сторону.       — Я сейчас тебя подниму. Только не дёргайся! И не пытайся сдохнуть…       Чуя опустилась на корточки, недовольно осмотрела кровавое месиво на животе напарницы и осторожно обхватила её запястье. Горячая кожа, холодная кожа, липкая кровь. Осаму ощущала чужой жар, что от руки проходил к самому сердцу, ко всем нервным окончаниям в мозгу и заставлял чувствовать жизнь. На подкорке билось: отпусти, отпусти, отпусти! Уходи. Не трогай! Но Чуя лишь приложила чуть больше сил, чтобы убрать руку от раны и свести, расслабить затёкшие пальцы. Сама выпачкалась в чужой крови и даже не поморщилась, потом с трудом выдернула из крепкой хватки Дазай пистолет, отбросила в сторону.       Глаза в глаза. И Осаму неожиданно мягко потянули вверх, придерживая руками за плечо и за талию. Она сама себе казалась тряпичной куклой — делай, что хочешь. Ноги не держали, поэтому, чтобы не съехать обратно по стене, Дазай завалилась на Чую. Напарница в кой-то веке не возражала, послушно подставилась, подхватив под спину и не давая упасть. Голова болела, тошнило, клонило в сон. Дазай не была уверена, что дотянет до больницы, а умирать на руках у этой рыжей коротышки не хотелось. Орать ещё будет, волноваться.       — Оставь.       — У меня приказ. Так что залезай на спину и, если можешь, держись. Молча.       Хорошо. Она в любом случае не могла сопротивляться. Через мокрую ткань штанов чувствовались тёплые сильные ладони и предплечья. Спина у Чуи маленькая, худая, но тоже тёплая, и развалиться на ней, безвольно свесив руки, было приятно. Le petit mort. Даже с осознанием того, что прямо сейчас она пачкает её любимую кожаную куртку, руки и даже волосы, окровавленным лицом утыкаясь в кудрявую рыжину.       Они редко бывали настолько близки. Искренне. Без ругательств, вечного взаимного недовольства и неуместных шуток. Осаму просто лежала грудью на её спине и дышала в волосы, находясь где-то на пороге смерти, между здесь и там. Один шаг, но Чуя крепко держала за бёдра и аккуратно несла, не позволяя ступить туда. Будто и сейчас ей нужно было поступить поперёк!       — Ты пришла…       — Ага, — словно это не подлежит сомнению, — Как встанешь на ноги, отрежу к чёрту твои патлы, колтуны вычёсывать не буду, поняла?       Дазай в болезненной улыбке растянула потрескавшиеся губы:       — Тогда твои тоже.       И заснула.       Открыла глаза через 4 дня в палате реанимации с трубками в носу и глотке, с капельницами в каждой руке. Через пару дней её перекатили в кресле в обычную палату. Ещё через неделю, когда Дазай могла хотя бы сама вставать, пришла Чуя.       Хмурая, язвительная, маленькая, в своей дурацкой шляпе и волосами, обстриженными по основание шеи.       Внутри Дазай всё ещё клубилась всепоглощающая абсолютная пустота и бессмысленность, хуже чёрной дыры, но в наклоне чужой головы, серьёзном прищуре глаз и изломе губ она видела ясное: «Я рада, что ты жива».