Сердце бала

***

      — Добрый вечер, дорогие друзья! Я рад приветствовать вас на нашей закрытой церемонии в честь открытия Его милостью виконтом де Мориэв новых охотничьих угодий! — высокий смуглый мужчина воздевает бокал с насыщенно-красным напитком и слегка качает рукой, привлекая внимание. — Виконт является моим старинным другом ещё с путешествия в Персию, так что я не могу не осчастливить вас его присутствием на сем замечательном балу!       Зал аплодирует, и на возвышение поднимается сам виконт в экстравагантном наряде: насыщенно-малиновый тюрбан поразительно точно сочетается с тёмно-зелёными зуавами. Он активно жмёт руку своему товарищу, после чего берёт бокал и начинает замечательную историю о том, как он познал Зороастризм. Смуглый мужчина отходит в тень гардин и спускается на пол, по пути останавливая сомелье с какой-то просьбой. Мальчишка резво убегает, а загадочный красавец хватает первый бокал с подноса и идёт к знакомым, по-видимому, лицам.       Он отпивает, а вы смотрите на него и не можете отвести взгляда: до того он хорош. Тёмные волосы, собранные в нечто наподобие дредов, откинуты на одну сторону; широкий нос прям и губы полны; спустя пару мгновений вы замечаете блеск металла и, присматриваясь получше, видите колечко в левом крыле носа. Ваш взгляд хаотично бегает по его расслабленному лицу, но как только вы поднимаете его выше, то встречаетесь с чужими, хищными, тяжёлыми глазами, глубоко посаженными под надбровными дугами. В них отчётливо заметна краснота, едва плещущаяся, но от этого не менее опасная. Природа недаром метит всё опасное довольно заметными цветами: красный, почти бордовый — так похожий на цвет насыщенной углекислым газом крови — чем тебе не опасность?       Господин едва уловимо улыбается, когда вы поспешно отводите глаза. Он продолжает общаться с гостями, изящно лавируя между оживлёнными аристократами. Все они, как один, громко, слишком громко поздравляют его со столь знаменательным подарком судьбы, тем более в преддверии охоты. Вежливо, но как будто с безразличием благодарит их, а вы замечаете, что направляется он именно к вам, в самый отдалённый угол просторного бального зала, куда вы забились в испуге: ни место, ни люди вам незнакомы.       — Позвольте поинтересоваться вашим именем? — низкий баритон волнует воздух возле ваших ушей, и вы затравленно оглядываетесь в поисках говорящего. — Выше, я здесь, — смешок, и вы встречаетесь с обманчиво-приветливой маской.       Вы неразборчиво блеете своё имя, и мужчина в задумчивости прикасается кистью, обтянутой белой перчаткой, ко лбу, вспоминая, слышал ли он что-нибудь о вас.       — Не припомню. Я хозяин этого дома, граф де ла Мар, меня зовут Морис. Вы здесь впервые? Попали по рекомендации одного из моих знакомых? — голос из бархатистого становится холодным. Вы ёжитесь от неприятного тона: хочется поскорее уйти, только вот куда..? К вам подскакивает довольно резвый юноша в красном, расшитом золотой нитью аби. Из-под манжет выглядывают кружева бежевой рубашки, а верхние пуговицы жилета небрежно расстёгнуты, словно его оторвали от не самого достойного занятия.       — Toto, chérie, cet personne est-il avec toi? Pourquoi ne m'as-tu pas dit que tu transportais ces ordures? Mes servantes te manquent-elles, enfant maudit? — господин Морис разражается гневной тирадой на певучем языке любви, а вы заворожённо смотрите на искривлённый в злобе рот, на раздувающиеся ноздри и думаете, что сейчас он похож на гневающееся божество, свирепое и беспощадное. Некий Тото что-то понуро бормочет в ответ, часто кланяясь и беспрестанно повторяя «жё суи дезоле».       Когда немигающий взгляд красных глаз останавливается на вас, вы робко улыбаетесь; замечая это, лицо графа смягчается, и он, глубоко вздыхая, оборачивается к вам.       — Прошу меня простить. Невежливо в присутствии человека, не знающего язык, разговаривать на нём. Дом де ла Мар всегда заботится об удобстве его гостей. Мы с вами не закончили, однако Тото мне всё разъяснил по поводу вашего здесь нахождения, — мужчина, словно вспоминая что-то приятное, мечтательно улыбается. — Скажите, — растягивая гласные интересуется он, — откуда у вас такой восхитительный eau de сologne? — замечая непонимание в ваших глазах, торопливо исправляется:        — Духи. Ваши духи.       Вы крайне неприлично принюхиваетесь к собственной коже: странно, никакими духами от вас не пахнет. Господин Морис горячо шепчет что-то про руки — вы, по правде говоря, не слушаете по причине трепещущего в груди сердца — и бережно хватает ваше запястье, поворачивая ладонь к себе таким образом, что щекочущее дыхание опаляет сетку вен и капилляров.       — М-м… — на выдохе тянет он.       Лицо его становится расслабленнее, он словно теряет часть своей пугающей ауры, становясь более... Человечным? Почему именно это слово не хочется употреблять по отношению к его естественной мимике?       Мужчина отстраняется, глядя на вас. Он снисходительно улыбается, поглаживает облачёнными в атласную ткань пальцами ваше запястье, ненавязчиво кладёт вашу ладонь себе на сгиб локтя и начинает движение в сторону, противоположную от импровизированной сцены.       — Позвольте проводить до ваших покоев. Вы же к нам на открытие бала, не так ли? Я распоряжусь, чтобы ваши вещи принесли как можно скорее. Манон! — нетерпеливый крик контрастирует с приятным, едва колеблющимся баритоном. — Манон, немедленно сообщи, чтобы слуги принесли всё, что принадлежит этому человеку!       Невысокая девушка вашего возраста, болезненно бледная и затравленная, мелко кивает и семенит в тёмный коридор. Как только она исчезает из виду, вы понимаете, что забыли, как она выглядит. Манон словно не существует для вашей памяти, хотя вы уверены, что хорошо рассмотрели её миловидное, но такое напуганное лицо.       Глаза графа де ла Мар блестят в полумраке холла. Его голос умиротворяюще журчит, переходя с темы на тему, довольствуясь, однако, вашими скудными ответами. Вы понимаете слова, которые он произносит, но, складываясь в предложения, они теряют всякий смысл. Вы никак не можете взять в толк, отчего же так получается, пока не находите для себя более-менее разумное объяснение: во снах всегда говорят непонятные слова, которые, по пробуждению, ничего не значат в жизни.       — Оставайтесь на пир. Обещаю, он точно завладеет вашим сердцем! Вы ведь не откажете мне?       Он звучит хрипловато, но столь проникновенно, что вы не смеете отвергнуть предложение. Что-то неприятно скребётся в желудке, порождая волну гадких мурашек. Вы озираетесь по сторонам, гадая, как далеко вас уведут от зала. Вы интересуетесь, сможете ли дойти до того зала, откуда вас увели, самостоятельно, и получаете довольно любопытный ответ:       — За вами придут.       Это зловещее «За вами придут» заставляет вас нервничать и беспокойно ёрзать на идеально застеленной кровати. В ожидании приглашения вы решаете осмотреть покои, в которые вас привели.       Пыли нет, как и другой грязи, но выглядят и обои, и мебель достаточно старыми и потёртыми. «Тёмный цвет стен и потолка явно не лучшее решение. Создаётся впечатление, что комната меньше, чем есть, и давит на гостя в этих покоях», — решаете вы. Вычурная люстра, едва светящая из-за тлеющих огарков вместо свеч; бордовые гардины, кажущиеся настолько тяжёлыми, что никакой свет не проникает сквозь них.

Мрачно и безумно тихо.

      Выглядывая в холл, вы не слышите ни единого звука, который хотя бы намекал на то, что здесь есть кто-то помимо вас. Мёртвая тишина сопровождает вас на протяжении всего пребывания в этом месте. Вы не знаете, где вы оказались и что с вами сделают. Не видите других исходов, кроме как слушать, что говорят и делать, что просят. Люди, живущие здесь, крайне добры к вам: не выставили на улицу и не остались равнодушны, наоборот, отнеслись к вам, как к уважаемому гостю. Это не может не растрогать, и вы, расчувствовавшись, смахиваете выступившие слёзы.       В дверь стучатся, и вы торопливо бежите открывать её. За толстыми высокими створками, уходящими под потолок, стоит служанка в белом переднике. Тонкими руками она придерживает медную тележку с яствами. Неловко улыбаясь и беспрестанно извиняясь, она вкатывает её, не задевая при этом ни единого угла. С той же аккуратностью она составляет блюда на стол и, всё ещё кланяясь и извиняясь, уходит. Напоследок она странно долго глядит вам в глаза своими, мутными и бесконечно испуганными. Вы только с жалостью киваете ей.       Блюда пахнут невероятно аппетитно, отчего вы, забывая про все приличия, набрасываетесь на мясо и гарнир. Вы яростно жуёте, не обращая внимания на сладковатый привкус мяса, на кисловатую воду и прочие странности, происходящие со вкусом пищи. Вы не можете нарадоваться еде — как мало человеку нужно для счастья! Наевшись, вы отодвигаетесь от стола, сыто зевая. Тепло и еда разморили вас. А может, дело совсем не в тепле...?       Вы чувствуете, как ваши веки тяжелеют, наползая ресницами на картинку мира. Спать хочется даже сильнее обычного. Списывая всё на усталость от сегодняшнего непонятного сна, вы ложитесь в королевских размеров постель, занимая даже не треть. Глаза уже закрываются, но перед тем, как провалиться в сладкое небытие, вы слышите чей-то голос, который твердит, что вы точно станете сердцем бала. Вы надеетесь, что этот странный день по пробуждении забудется так же, как и прочие сны до этого.

***

      Просыпаетесь вы от того, что ноги неприятно холодит сквозняк. Яркий свет слепит вам глаза, отчего вы открываете их не сразу, а через какое-то время. Вокруг вас — шум и грохот. Вы находитесь не в покоях, куда вас привёл господин Морис, не дома, а где-то, где страшно холодно и пахнет замороженным мясом.

Морозильник. Вот вы где.

      Сгорбленные люди в белых фартуках снуют по огромно-холодному помещению, ловко перекидывая пакеты и куски мяса. Пальцы их, ужасно красные и невероятно грубые, не болят и не боятся холода. Эти люди никогда не выходили дальше своего морозного угла, решаете вы, так отчего же они не удивлены вашему присутствию? Ответ прост, и с той же простотой пугающ: вы не первый и не последний их посетитель. Таких, как вы, было достаточно, чтобы им пришлось привыкнуть к наличию кого-то постороннего на железном столе, поодаль от печей и плит.       Вы не можете встать и уйти из этого обыденно-жуткого места — лодыжки и запястья достаточно крепко примотаны бечёвкой к ножкам стола. Вы не наги, но и одеждой то, во что вы облачены, назвать трудно. Места соприкосновения кожи с грубой верёвкой краснеют кровоподтёками — вы не помните, чтобы сопротивлялись, но эти следы говорят об обратном.       Вам тревожно, вы едва ли не в панике от собственных мыслей: что с вами сделают? зачем вы здесь? Почему вы всё ещё во дурацком, дурацком сне, который так похож на серовато-грязную реальность? Ни на один вопрос вы не знаете ответа. Неужели господин Морис оставит вас? Он же обещал... Он же клялся!       Вы слышите стук каблуков, и судорожно вертите головой в надежде на то, что де ла Мар про вас не забыл. И, о чудо! господин Морис собственной персоной. Только отчего лицо его столь жестоко и холодно? Отчего он смотрит на вас с таким презрением и высокомерием?       — Эмиль, — его голос эхом отражается от высоких стен. — Как скоро будет готова еда? — он с небрежностью кивает в вашу сторону, и прядь длинных волос соскальзывает с плеча. Видя замешательство и недоумение в ваших глазах, обращается к вам:       — Или вы что, думали, что я взаправду приглашу вас на бал? Вы — человек, — с отвращением выплёвывает он. — Вы — жалкое слабое создание, рождённое лишь для того, чтобы прокормить высшую расу. Ваша никчёмная доверчивость даже смешит. — губы оголяют часть ровного ряда зубов, странность строения которых вы замечаете, лишь внимательно приглядевшись. Все зубы на челюсти являются клыками, такими, какие обычно встречаются у лис или койотов.       Его голос возвращает вас из мыслительного небытия:       — Но одно обещание я сдержу: ваше сердце действительно завладеет всеми гостями на сегодняшнем пиру. Они все будут в восторге!       Он уходит, а вы кричите — от безысходности, от страха, от тех чувств, которые раздирают вас изнутри. Вы против, вы боитесь умирать, но господину Морису уже абсолютно всё равно. Да и было ли ему когда-нибудь дело до вашего душевного состояния?       Один из поваров подходит к вам, аккуратно поворачивает вашу голову до тех пор, пока ваш взгляд не упирается в чисто-белый потолок. Вы плачете — слёзы холодными дорожками скатываются по лицу, к шее и ушам. Вам страшно. Но повар просит расслабить лицо, а после достаточно быстро двигает ваш стол в небольшое помещение без окон. Вы всё ещё плачете, сквозь частые вдохи умоляя отпустить вас. Повар лишь жалостливо качает головой — совсем как вы недавно.       Лёжа на столе в тёмной каморке, вы вспоминаете всё самое хорошее, что могло произойти в вашей жизни. Давясь слезами, вы благодарите мать и отца за то, что они дали вам жизнь, и проклинаете де ла Маров за то, что они у вас её забирают. Вы рыдаете, не замечая, как по кирпичной кладке струится сладковатый газ. Вы медленно угасаете, замолкая, под конец и вовсе не дыша. Ваше сердце в последний раз сокращается, и вы, делая последний вдох, умираете.

***

      Ваше тело теперь не похоже на само себя: грудная клетка заботливо вскрыта, обнажая ещё тёплое сердце, а руки сложены на ключицах. Вас, украшенную яблоками и цветами, ввозят в главный зал. Гости встают со своих мест, жадно высматривая блюдо бала, и, довольные, садятся обратно, разглядывая вас уже сидя. Белая, незаметно повреждённая кожа, голубоватые прожилки вен, заострившиеся кости черепа — вы идеальны в облачении смерти.       Господин Морис первым подходит к вашему телу. Глядя в ваши пустые, ничего не выражающие глаза, он жутко оскаливается и молниеносно впивается клыками в красное сердце. Кровь брызжет во все стороны, пачкая лицо, руки и одежду Мориса де ла Мара. Он являет свой истинный, животный облик, ужасающе хохоча и захлёбываясь в крови, стремясь выпить её до последней капли. Гости аплодируют, визжа на все лады. Пир превращается в торжество безумия аристократов.