Вот ты и выбрала

Утро не наступило, а скорее пролилось тягучим расплавленным золотом на бархатный мрак. Лондон был соткан из полутонов, туманов и дождя. Калькутта била по глазам калейдоскопом контрастов, красками, запахами и жарой. Там все осенние месяцы я куталась в несколько пледов, спасаясь от вездесущей сырости; здесь – просыпалась мокрая, на сбитых простынях, и жадно хваталась за кувшин с водой. Соблазн списать свои ощущения на индийскую влажность был велик. Но, будучи большой девочкой, я понимала, что у снов, заставляющих меня изгибаться змеей и сбрасывать на пол невесомые шелковые покрывала, есть одна конкретная причина. Эта причина обладала именем, фамилией и невыносимым характером, и она ждала меня сегодня вечером на встречу тет-а-тет... Как там сказала Прия, – «светится, как ты»? Смешно. Как может излучать свет мужчина, сотканный из надменной красоты и пугающих тайн? С другой стороны, как может нормальная женщина разговаривать с призраками? (И давать им в аренду собственное тело для увлекательного забега босиком по трущобам). О задушевных посиделках с аватаром Шивы тоже, пожалуй, не стоит забывать... Да уж, на фоне таких моментов сдвинутость на шикарном мужчине – наименьшая из бед: разум отчаянно цепляется хоть за что-то объяснимое, осязаемое. Я тяжело поднялась с постели, провела рукой по причудливо украшенной раме зеркала. Заглянуть самой себе в глаза было стыдно. Дикая роскошь, роковая страсть, мистическое полубезумие... Глубоко же меня затянул этот чертов индийский водоворот, если мысли о возвращении в Англию становятся все большей редкостью. Словно бы там я музейный экспонат, отделенный от горячего пульса жизни непробиваемым стеклом и завешенный пыльными занавесями. А здесь? Здесь я стою на берегу ночной реки – босая, с раскрытыми объятиями, на перекрестье всех возможных прицелов, беззащитная и все же удивительно бессмертная. За дверьми слышались шаги и тихие голоса Чауханов. Радушные хозяева не позволяли себе беспокоить засоню-гостью, однако сами давно поднялись. Со вздохом потянувшись за расческой, я ахнула – до чего же грязные у меня руки! А нет, ущерб недооценен, ноги гораздо грязнее!.. Прия, за что? Решила притушить мой «свет» таким нехитрым способом? Или иронично напомнила, что я плоть от плоти этой земли, а не случайная чужестранка с далекого холодного острова? Едкие слова и косые взгляды, вечное проклятие всех полукровок, редко когда по-настоящему трогали меня. Я привыкла считать себя англичанкой с индийскими корнями, какие бы колкости ни вворачивали порой в разговор одноклассники и соседи. Даже поступление на индолога было скорее уступкой бабуле, чем осознанным выбором, а магазин просто позволял оплачивать счета. Мне не приходило в голову искать в прибыльном бизнесе что-то более глубокое. Но за эту невозможную командировку Калькутта пропитала меня собой насквозь. Индия текла по моим венам, плясала огнями на изнанке закрытых век, сверкала массивными украшениями с пальцев и шеи. Индия пугала до беззвучного крика, бесила до зубовного скрежета, вторгалась в каждый мой вдох и выдох. И как-то неуютно, что ли, было теперь слушать планы Киллиана по возвращении «домой»... Рациональные замечания атташе действовали мне на нервы тем сильнее, чем глубже я ощущала себя виноватой перед ним. Да, у Лайтвуда хватало оснований для надежд, по крайней мере, в начале нашего знакомства; черт побери, он ведь был моим кусочком Англии в этой смертоносной экзотике. Привычным, предсказуемым, надежным якорем оттуда. Хорош собой, занимает достойную должность, отлично целуется... Но кто приходит ко мне в ночных грезах, когда каждый приказ становится спасительным разрешением? Чей голос звучит в моих ушах, когда я дохожу до предела, чей взгляд обещает наслаждение за любым из ранее доступных пределов, чье имя я бесконечно повторяю, как мантру, перебирая по жесту все воспоминания и отчаянно додумывая к ним самые непристойные продолжения? А. для А., и древнее желание принадлежать [именно ему, только ему] рвало на куски. Эта страна травила меня моей же собственной кровью, дразнила идеальным противоядием. Прямой солнечный луч лизнул горячим языком обнаженную руку. Тьфу. Зачем я позволяю себе часами мечтать о невозможном? Зачем мучительно составляю какой-то дурацкий «список неоспоримых достоинств Киллиана»? Любому не окончательно спятившему человеку и без того понятно: нужно срочно слезать с этой психоделической карусели убийств, видений, богов и смертных, которым хочется поклоняться сильнее, чем богам. На мне, так-то, еще ответственность за брата и бабулю. И английский паспорт во внутреннем кармане сумочки. Сейчас я приведу себя в порядок, уберу следы потусторонней беготни и напоследок надену какое-нибудь красивое сари. Днем познакомлю Кирана с коллегами, скажу, что Лайтвуд – мой любимый мужчина. (Та же Лима подтвердит, она давно заметила наши обжимания по углам). Ну, потом я, естественно, НЕ пойду ни на какие вечерние встречи без сопровождения всей группы. И в итоге мы быстро закончим миссию, улетим в Лондон и поженимся. Все. Решено.

***

Мы стояли под палящим солнцем друг напротив друга, и я кожей ощущала исходящее от Киллиана напряжение, никак не соответствующее ситуации. Может, мне эгоистично хотелось перенести свое волнение на всех остальных, как всякому пошедшему ва-банк игроку? Нет. Искрило только между нами, но искрило знатно. В глазах же Лимы, стоящей слева, мерцала янтарная безмятежность, на лице брата читался стандартный вежливый интерес. – Киран, знакомься, это Киллиан Лайтвуд... Ну же, скажи это. Озвучь все, что решила, здесь и сейчас, не тяни паузу. Признайся в любви ему, лондонским облакам, благополучию грядущих дней. Я посмотрела вверх, в невыносимо сапфировое, колдовское небо Калькутты, и с моих губ на одном выдохе слетели уверенные слова: – Он мой хороший друг. И секундная алая вспышка осознания пронзила разрядом – вот ты и выбрала, Амала. Выбрала все и сразу: и мужчину, и страну, и дорогу.