пообiцяй менi

В предзакатном свете дым, который Лёша выпускает из неясно какой по счёту сигареты кажется слишком уж красивым. Он смотрит на это несколько секунд, заторможенно водит пальцами по чужому лицу на своих коленях. Дунайский расположился там словно прирученный кот, разве что не мурлыкает, променяв очередную сигарету на пару минут такого покоя и странной ласки. Они не говорят много. Наверное, не о чем. Неозвученные чувства, словно и без того понятные, витают в комнате, наполняя её странной тоскливой атмосферой. Обречённые. Наверное, это то слово. Ростову с любовью не везёт совсем. Может, его призвание за должниками бегать, а не это вот всё? Может, он не заслуживает этой любви? Женя словно чувствует весь этот душевный груз, сковавший сердце его дорогого Ростова. Поднимается и, улыбаясь хитро, сигарету из губ чужих вынимает и сам затяжку делает, а потом выдыхает тому прямо в губы. Красиво. Ростов моргает расстерянно, инстиктивно вдыхая дым и тянется вперёд. Наверное, надеясь получить поцелуй, но Одесса ставит перед собой руку и Донской недоумевающе утыкается в неё губами. — Нельзя. Так категорично. Осталось бы что-то в сердце Ростова, то наверняка бы разбилось. Одесса улыбается хитро, и делает затяжку снова. Какую игру он ведёт, Донской не понимает, но поддаётся. Пускай. Забыться хочется, потеряться, Лёша осторожно лбом утыкается в чужое плечо, и Женя никак не реагирует, продолжает курить и смотреть в окно. Ему тоже больно, хоть и скрывает он это вполне убедительно за хитрой улыбкой и прищуром. Рукой осторожно в чужие кудри зарывается, массируя подушечками пальцев затылок Ростова, и тот прикрывает глаза. Спокойно. — Ты думал когда-нибудь, что будет так? — Ничего я не думал. Смысл загадывать-то? Одесса усмехается. Последнюю затяжку делает и тушит сигарету в переполненной пепельнице. С их образом жизни явно нужно что-то делать. — Он сказал, что иначе никак. Сам понимаешь, время нынче… — Помолчи ты. Я знаю и так. Ростов выдыхает почти раздраженно, а потом вздыхает устало и, повернув голову, губами касается чужой шеи. Женя морщится и отстраняется. — Не надо. Хуже же делаешь. — Так а если потом уже никак? — Ты проститься хочешь? — раздарженно фыркает Дунайский, чуть поворачивая голову. — Уж всё, расстались навеки? — А может и на веки. Сам же говорил — время нынче… Женя вздыхает тяжело, прикрывает глаза. — Пообещай мне, что мы ещё свидемся. Несколько секунд тишины прерываются скрипом старой кровати. Лёша отстраняется, чтобы сесть ровнее и в глаза Одессе посмотреть. — Конечно, свидимся. Куда денемся? *** Весь на нервах за последние дни, Донской не выпускал из рук телефона, жадно вчитываясь в каждую новость. И каждая до боли душу рвёт, но лишь бы не увидеть ничего про него. Москве хотелось лично голову снести, да поможет ли? На сообщения, сотни сообщений, ответа нет, звонит они друг другу перестали уже давно. И несколько лет Донской не слышал его голос, сохранив его где-то в памяти. Убедил сам себя, что украинец уже давно похоронил всю их былую связь, все их клятвы и обещания. И нет ничего больше их связывающего. А всё равно сердце болит. Всё равно страшно и тревожно. И от звука сообщения замирает сердце. «Ще побачимось, Лёш» Обещали ведь.