Не герой

Солнце в Ираке жарит так беспощадно, что флягу с водой приходится пополнять чуть ли не каждый час. Пыль кучкуется в воздухе, щиплет в носу и режет глаза, стоит какому-нибудь грязному и ржавому грузовику проехать мимо контрольного пункта. Морпехи шманают грузовик от и до, заглядывают под кузов, копаются в проводах под копотом. Два морпеха на один грузовик и ещё два, чтоб приложить водителя лицом к земле. Зеленая зона — центр Багдада и, как любой центр, всегда привлекает своим идеальным расположением для атаки. Террористов здесь опасаются больше всего, но никто, конечно, вслух эти опасения не высказывает. Не при начальстве, по крайней мере. Здесь начальство жёсткое; рука со стальной хваткой то и дело дёргает короткий поводок. Ошейник у бульдогов тугой, широкий, шипами внутрь, чтобы злить. Паёк выдается в умеренных дозах — бульдогов выгодно держать голодными. От злого и голодного морпеха толку больше, чем от сытого и довольного. Только вот у сформированной команды разведчиков правила не такие уж и строгие. По крайней мере, в жару можно расправить футболку, протирая стёкла «Хамви» от иракской пыли. Да и вообще можно носить футболку под бронежилет и кепку вместо защитной каски. Здешнее начальство под стать амёбе: слушают и ждут приказов из Центра, а до тех пор остужают задницы в шатре, поигрывая в карты и попивая какао, разведённое кипятком. Хотя офицера Кинг амёбой не назовёшь. Она прилетела аж из главного штаба ЦРУ прямиком в боевые действия. Разрявкалась в первый же день, поэтому и стала без пяти минут «Альфа-Сукой». Джейсон шутит в казарме, что Рейчел так свой свой комплекс «секретной белки» закрывает. Наравне с псами дьявола белке тяжело бегать, но Рейчел справляется. Строит всех по стойке смирно. Только вот морпехам кажется, что строятся все из-за хмурого взгляда Колчека. Уважение у морпехов надо заслужить. Лейтенант Колчек с пометкой «лучший из лучших» в своём деле вызывает куда больше уважения, чем офицер Кинг. Оно и понятно: Джейсон свой же. У морпехов, говорят, все свои, кто одно дело с ними делает, но это скорее преувеличение. Делать одно дело — мало. Надо ещё хотя бы от пуль товарища спасти или из окопа, заваленного снарядами, вытащить. Проявить героизм — вот тогда можно и об уважении поговорить. А героизма у Колчека в личном деле хватает: он Ника и в ураган спас, и протащил его, тяжелого как лось, на себе, когда их забросало учебными гранатами, и из озера его, захлёбывающегося, вытащил. И морду ему даже в первые дни набил, чтобы лишний раз не лез. А Ник всё равно лез — характер такой — поэтому они и подружились. И слухи о них, разошедшееся тогда по всему КМП, последовали за ними и на войну. Они из одного выводка; братья по койкам, по оружию и по духу. Связь была крепче морских узлов. По крайней мере, так говорили. Джейсон Ника в КМП всегда прикрывал: подстраховывал, не давал впасть в панику, поддерживал в опасных миссиях, где одна ошибка — и вылет из КМП был обеспечен. Но вот на войне… А на войне, как на войне. Прикрыть-то от пуль прикроет, но вот от собственных демонов, выедающих душу, не спасёт. У Ника много демонов из-за страха причинить боль невинным. У Джейсона тоже — из-за прошлого. Только Джейсон в них не погружается: с головой зарывается в войну и выстраивает перед собой высокую стену. Долго бетонные плиты не продержались: дали трещину после первого же инцидента. Точнее, первого инцидента, после которого всё в их с Ником душевном контакте дало трещину. Зелёная зона туго оцеплена морпехами — настолько, что Мёрвин не сдерживается от очередной похабной шутки. Рейчел рядом нет, чтобы одёрнуть, а Джейсону грязный юмор не мешает. Наоборот, разряжает напряжённую атмосферу. Во время досмотра грузовика, водителя или простого пешего, каждый напряжён так, что вены на висках вздуваются. Досматривают даже животных: и блеющих коз, и фыркающих лошадей, и даже кур. В общем, много мороки с этим, но ни начальство, ни вояк это не должно тяготить. А начальство ходит грозно: подбородок задран, руки за спиной, грудь выпячена, поступь широкая — ни дать ни взять ходячие павлины. Все кичатся сосредоточенностью и боевой готовностью, под которой блестит тонкий слой страха. Никто его не показывает: не положено — воины же. Ни морпехи, ни лётчики, ни офицеры, ни армия — никто. Но стоит вдалеке какой балке с грохотом упасть — так все в считанную секунду подрываются с места, окружая балку кольцом. А потом едва заметно выдыхают, когда находят не более, чем кусок железа в траве. Все опасаются смертников. Зелёная зона притягивает их, манит одержимым желанием подорвать авторитет США к чертям собачьим. Одна ошибка на пункте может стоить целой братской могилы. Такое дело. Джейсон держит винтовку крепко, сжимает ладонями нагретую рукоятку, проводит пальцем по шероховатости магазина и в очередной раз сглатывает. Жарко, солнце печёт до корки. Джейсон говорит, что эта страна полна монстров, вышедших прямиком из Ада. Мёрвин и Джоуи скалятся, подхватывая мысль, а Ник косит взглядом и поджимает губы. У него с Джейсоном разные мнения касаемо войны. Они эту тему не затрагивают, опасаются поссориться, а впереди ещё целая вереница сражений. Надо оставаться братьями до самого конца, а там, на гражданке, можно уже и повыяснять отношения, как в старые добрые времена. Ник подходит внезапно — Джейсон, погружённый в мысли, крупно вздрагивает и крепче сжимает винтовку. — Это я, — тут же хмыкает он и протягивает ему флягу с водой. Джейсон благодарно кивает и жадно припадает к горлышку, выпивая половину, если не больше. Жажда здесь мучает каждого. Под форменной одеждой потеет кожа, липнет к телу одежда, застилает глаза колючая пыль, сушит их до рези; в носу чешется, а иногда даже свербит — так, что приходит и нос водой промывать. Разведке повезло, что начальство дало добро ходить в футболках и кепках, если удобно, поэтому Ник тогда сразу нацепил на себя майку с пустынной панамкой-буни. Колчек посмеялся с его выбора, хотя сам выглядел не лучше. Высушенный тренировками морпех с голубенькой футболкой и кепкой с принтом, который он сам же и нарисовал. Они друг друга стояли. Впрочем, как и всегда. Правда, Джейсону апрельская жара Ирака не так уж и докучает: он южанин, рождённый в Техасе, так что для него жаркое солнце совсем не страшно. Ему вообще мало что страшно в Ираке, как он сам говорит, бахвалясь перед всеми. Просто его раздражает сам факт, что он ходит под солнцем врага. Ник, когда услышал это пару дней назад, прыснул так сильно, что сухофруктами подавился. Всем отрядом выбивали из горла застрявший орех. Ник тогда сказал, что смешнее ничего не слышал, а Джейсон лишь хмыкнул, пожал плечами и продолжил рассказывать очередную браваду. А сейчас уже не до бравад — на посту же. Винтовка в руках щёлкает, шуршит песок, придавленный грубой подошвой берц; горло режет от жажды. Джейсон берет флягу и осушает её до дна. — А говорил, что выносливый, — хмыкает Ник, переступая с ноги на ногу. Давит довольную лыбу, словно не просто подколол, а разбил всмятку и раскатал по асфальту. Джейсон цокает языком и морщит нос, выдавливая не столь улыбку, сколь оскал. — А, по-твоему, я чё? Башня водонапорная, чё ли? Они оба посмеиваются, поджимая губы и поглядывая себе под ноги. Сегодня на контрольном пункте не людно и удивительно тихо. Всего пара грузовиков утром и одна легковая машина гражданского с ребёнком. Всё прошло гладко, никаких потерь, никаких смертников. Джейсону хочется верить, что так будет всегда, но хладнокровие, вбитое ему ещё в КМП, велит отставить наивность в сторону и действовать по факту. Без всяких пустых надежд, чтобы рука не дрогнула в самый ответственный момент. А то она может. У Ника — как пить дать. Впрочем, Джейсон к вечеру отгоняет эти мысли. Мёрвин хрипит в рацию, что у него руки по локоть в масле. Он с утра ковыряется в подбитом «Хамви». — Докладываю, — начинает Мёрвин в рацию, и Колчек слышит в его голосе плохо скрываемую издёвку. — Малышка исправлена, готова к этой… К эксплуатации. Только маслом воняет так, что нас всех накроет, как от афганки. — Да ты и без афганки обкуренный ходишь, — подключается Джоуи, не сдерживаясь в смехе. — Небось насосался масла там. — Насосался я с твоей мамашей, щенок, а здесь я провёл важную работу по спасению задниц. — А я-то думаю, чё у неё герпес на губах вскочил, а это ты постарался, — смеётся так сильно, что аж хрюкает. — Эй, Мёрв. Знаешь чё общего между твоей мамашей и рыбой? — Ну давай, щенок, удиви меня! — Завалили ебальники оба, — голос громкий, отдаёт сталью и заставляет Ника вытянуться по стойке смирно, хотя он вообще не при чём. — Капрал Мёрвин, если я обнаружу хоть одну неисправность в фургоне — наряд вне очереди, ясно? Капрал Гомез, тебя это тоже касается. Съебались нахуй с линии и занялись работой. Всё ясно? Трёхсекундное молчание Колчека не устраивает. Он нетерпелив — и нетерпим, кстати, тоже. Особенно здесь, в Ираке. — Всем всё ясно, я спросил?! — Да, сэр, — чёткий ответ звучит унисоном в рацию. Колчек важно расправляет плечи и обрывает сигнал. «Отбой» звучит так же грозно, как и рявканье командиров в КМП. Джейсон смотрит на задумчивое лицо Ника и по его взгляду читает, что тому с ним рядом порой жутко находиться. Хоть и знакомы они не первый год. — Что-то ты ругался не со всем по уставу, — Кей хлопает по карманам в поисках пачки сигарет. Пока всё тихо, можно и покурить, если командир не против. А он и не против. Колчек Ника если и отчитывает за курение, то только по-дружески, подкалывая. Сам иногда не прочь выкурить одну, если день тяжёлый был. А так — Колчек себя в качалке выжимает и за питанием следит. Обратно двойной крысой не хочет стать. — Не по уставу, — кивает головой и кривит губами. — Но они по-другому не понимают. Мёрвин уж точно. — Крепко за яйца держишь. — Не крепче Альфа-Суки, — тут уже Джейсон не сдерживается от смешка. Ник лишь сухо хмыкает в ответ. Он знает, что Нику не нравится эта кличка, но против тот ничего не высказывает. Колчек заверяет, что зовёт так без злого умысла. Просто он такой: рубит с плеча, если нужно, и клички обидные даёт, но вовсе не за тем, чтобы оскорбить, а просто, чтобы под стандарты «свой» и «своя» подогнать. Где-то на подкорке сознания у него горит мысль, что его привлекают жёсткие суки. Чем жёстче, тем больше азарта прогнуть. Но Колчек эту мысль не развивает, не на войне, по крайней мере. Хотя прекрасно помнит, как уронил челюсть при виде одной девчонки из женской бригады морпехов. Он тогда так и не узнал ни её имени, ни кто она там. Вообще ничего. Дел было невпроворот, но зацепиться с ней взглядами он всё же успел. Джейсон в глаза любит смотреть, он так на сталь в характере проверяет. А у девчонки взгляд был хмурый, цепкий и прямой. Любит Джейсон таких, что уж взять. Аж в дрожь бросает. Или это нехватка интима на войне так сказывается. Джейсон дальше не выясняет: как только та уезжает — он тут же выкидывает её из головы. По-другому на войне не бывает. Таковы правила. Рано или поздно человек привыкает, приспосабливается, принимает их. Джейсон так говорит, а Кей пристально смотрит на него, едва сощурив глаза, и отвечает, что ни черта Колчек так не считает. Прячется в очередной раз. Дальше разговор они не продолжают, остаются при своём. Сверлят взглядами пропускную зону. Надо сосредоточиться, но голова гудит от мыслей. На войне Джейсону с Ником не так легко, как в КМП. Нику, наверное, тоже, если не хуже. Но всё же Колчек старается всячески прикрывать и поддерживать Кея, хоть и напряжение даёт о себе знать. Срываются по мелочам, после чего они зло смотрят друг на друга, сжимают кулаки, но не ссорятся. Джейсон Нику нужен — как боевой товарищ, как напарник, как друг. Как брат. Джейсон это знает: видит в его глазах немую просьбу быть рядом. Выполняет её, даже если пару минут назад они в очередной раз выясняли отношения. Вот так на войне тоже бывает. Ссоритесь? Ссорьтесь, но своих на врагов не меняйте никогда и ни за что. Это вбито в головы и выцарапано на груди боевыми ранениями. А на контрольном пункте по-прежнему тихо. Только несколько гражданских на легковых автогмобилях и ни одного грузовика, ни одного пешего гражданского. Подозрения стучат в висках, лезут в голову назойливые мысли, от напряжение снова хочется пить. Колчек осушает третью флягу до дна, с последним глотком понимая, что организм перенасытился водой и требует естественного выхода. — Слышь. Я отойду ненадолго. Поработаешь один пару минут? — А ты куда? — Дрочить в кабинку, куда ж ещё, — отрезает Колчек, всплёскивая рукой, после чего замечает удивлённый взгляд и говорит: — Ссать хочу, Никки. — А, ну дело святое. Только быстрей давай. — Не дрейфь. Зона хорошо оцеплена, — салютует Колчек. Винтовка снова щёлкает в руках — её морпехи берут с собой даже в туалет. Никогда не знаешь, что может произойти. Сражайся хоть с голой задницей, но с оружием в руках. На войне винтовка тебе и напарница, и жена, и любовница. Обращайся с ней бережно и ни в коем случае не теряй. Морпехам, потерявшим своё оружие, приходилось особенно не сладко. Так что проще ходить с винтовкой везде и даже спать в обнимку. Так и надёжнее, и в какой-то степени спокойнее. В биотуалетах, стоящий поодаль контрольного пункта, что только не происходит. Замок почти что сломан от постоянного дёрганья ломящихся внутрь морпехов. Биотуалет на войне служит минутным блаженством в виде хоть какого-то личного пространства, где тебя никто не видит, а потому можно прикрыть глаза и подумать, наконец, о своём, всплакнуть по детям и жене, и даже передёрнуть на фантазию или какой журнал, купленный у гражданских за сигареты или валиум. Джейсон бесстрастно смотрит на член, горячий, как после секса, но совершенно вялый. В штанах горячо не от возбуждения, а от иракской жары. Джейсон вздыхает и застёгивает ширинку. У каждого организма своя реакция на стресс — у Мёрвина постоянный стояк, которым он гордится, будто затащил в супербоуле. Джоуи экономит сухпайки, а потом разом съедает их. Ник же погружается в собственные мысли и не выныривает из них, пока его за шкирку не встряхнёшь и насильно не выпихнешь. А у Джейсона вот нулевое возбуждение и вялый член. О чём бы ни думал — всё равно. Кому расскажешь — засмеют. Но такова плата за бесконечную напряжёнку. Колчек досадно хмыкает, берёт винтовку и выходит из кабинки. В ней душнее, чем на улице, и пахнет соответствующе, так что после нескольких минут в ней, Джейсон чувствует ласку лёгкого ветра на своих щеках. Делает долгожданный глоток свежего воздуха, кидает взгляд на Ника и замирает. Кей смотрит на него оторопело — Джейсон видит издалека его чуть согнутые ноги. Кидает взгляд чуть поодаль и видит женщину. Вся в черном — издалека кажется, что и лицо всё закрыто. Движется как чёрная тень, но походка спокойная. В руке лишь большая чёрная сумка. Напряжение накаляется до самого максимума, Джейсон на секунду теряется, но в следующее мгновение машет руками и кричит: — Стоять! Стоять, блять! Стой! — он машет руками, резко повесив винтовку на плечо. До Ника бег займёт двадцать секунд, но этих двадцати секунд хватит, чтобы подорвать пункт к чёртовой матери. На пункте всего четверо морпехов, включая Колчека. Трое стоят на вооружении, не зная, стрелять или нет. Колчек продолжает кричать, махать руками, но без толку. Женщина продолжает идти и даже не смотрит на него. Время идёт на секунды, слезятся глаза от сухого воздуха — Колчек не в силах моргнуть. В горле свербит, перехватывает дыхание, сердце стучит так громко, что едва слышен собственный голос. Джейсон берёт её на мушку и понимает, что если промохнётся, то ей хватит пары секунд, чтобы подорваться — и прощайте все. Он ещё раз выругивается. Каждое раздумье отнимает время. Надо решиться. Надо решиться. — Ник! — громко рычит в рацию. — Ник, мать твою! Ник! Кей поворачивается к нему. В глазах непонятная Колчеку мольба, припорошенная сильным испугом. Никто из троих морпехов не знает, что делать, словно это не они отрабатывали в КМП такие случаи по сто раз. — Стреляй, — в голосе свирепость и решимость. Её Нику очень не хватает, но он продолжает боязливо смотреть на Колчека и качать головой. — У неё бомба, Ник, стреляй! Стреляй, сука, стреляй! — орёт в рацию, брызжа слюной. — Мать твою, стреляй же, сука! Ник крупно вздрагивает, когда Джейсон срывается на бег. Секунда — он направляет винтовку на женщину. Ещё секунда — Джейсон снова рычит в рацию и поминает Кея всеми ругательствами. Ещё секунда — Джейсон несётся к Нику на дрожащих ногах. Ещё секунда — они оба делают вздох. На выдохе Джейсон подбегает к Нику. На выдохе Ник пускает пулю точно в лоб женщине, и та с глухим грохотом замертво падает. Воздух не лезет в лёгкие, застревает в ноздрях, колющих от сухости. Дыхание спирает до хрипоты и слёз. Руки холодеют, тело покрывается мурашками; трясёт от напряжения. Джейсон вместе с Ником и двумя морпехами осторожно подходят к женщине, окружают её, целясь винтовкой. Над её головой, всё ещё прикрытой чёрным платком, растекается кровь, Джейсон осторожно тянет платок на себя и сжимает челюсти, когда видит кровавое отверстие во лбу. Пуля прошла на вылет. Чёрные волосы слипаются от крови, глаза прикрыты. Джейсон судорожно сглатывает, когда осторожно поворачивает голову женщины и видит торчащий наушник из её уха. Внутри динамика играет музыка, провода идут под её одежду. Колчек осторожно проводит пальцами и достаёт старый плеер. Смотрит на Ника и вздрагивает, когда тот безумным взглядом сверлит сумку. — Что там? — голос хрипит, южный акцент от нервов усиливается, и Колчек сам едва понимает, что спрашивает. Кей качает головой, поджимая губы. Руки дрожат так сильно, что из рук вываливается винтовка. — Что там, Ник?! — громче рявкает Колчек, заставляя Ника ещё раз крупно вздрогнуть. — П… Продукты, — едва тянет зажатым голосом. — Чё? Джейсон отталкивает того так сильно, что тот плюхается на землю с громким выдохом. Джейсон копошится в сумке и громко выругивается, когда обнаруживает в ней ничего, кроме самых что ни на есть продуктов. Продукты, думает он. Чёртова еда. — Гражданская… — тянет сзади Ник. — Что? — разворачивается резко, чуть ли не сваливаясь на землю рядом. — Убили гражданскую… Мы… Я… Гражданскую. — Так, встань! — цедит Колчек, а у самого руки предательски дрожат. — Гражданская… — Мать твою, сержант Кей, встань! — рычит Джейсон, но сталкивается лишь с пустым взглядом и бледным лицом. Два стоящих за спиной морпеха поражены не так сильно. Джейсон видит по их лицам, что они больше рады, что это не подосланная смертница, а простая гражданская. Зона в приоритете. Это правильно, так и должно быть. Так должно быть, это война, такие правила, надо приспособиться, надо привыкнуть, надо принять их, надо смириться, надо держаться. Надонадонадонадонадо. Джейсона лихорадит от мыслей, он чувствует, как задыхается, сжимает челюсти и медленно считает до десяти. Давно её не было… Уже почти родной, до боли знакомой, бывалой суки — панической, мать её, атаки. — Ястреб Два-Один, — раздаётся в его рации, выдёргивая из вязких мыслей. — Это Кинг. Я слышала выстрел. Что у вас произошло? Приём. Джейсон по инерции раскрывает рот, но вновь замирает, сверля взглядом труп женщины. В голове не укладывается. Просто не укладывается. Их, морпехов, к этому готовили, вбивали в голову устав, отрабатывали действия — и всё в один момент дало трещину. На поле боя всё страшнее. Джейсон думает, что это полный пиздец. А ещё он думает, что надо держаться. Скрип зубов — надо держаться. Челюсти гудят от силы, с которой Колчек их сжимает — надо держаться. Лихорадит тело — надо держаться. Хочется вырвать — _надо_держаться_ — Ястреб Два-Один, это Кинг, приём! Повторяю — доложите обстановку! — шипит рация. Джейсон цепляется за голос Рейчел, как за спасательный круг. Кто бы мог подумать. — Кинг, это Ястреб Два-Один, у нас… — поджимает губы и сдавливает рацию пальцами. — У нас инцидент. Убили гражданскую. Приём. — Что? — Колчек слышит неподдельное удивление в голосе Рейчел и сильнее сжимает челюсти. — Кто непосредственно учувствовал в инциденте? — Я и сержант Кей, — Джейсон кидает хмурый взгляд на Ника; тот не меняется: всё так же сидит на земле, понурив голову. Джейсон слышит едва уловимое шмыганье носом и понимает: Ник плачет. Молчание режет уши не хуже взрывов. Колчек поджимает губы и нахмуривается. Ждёт ответ, как приговор. — Я вышлю за вами людей. Ждите дальнейших указаний на месте. Конец связи. Колчек отпускает рацию и снова по инерции кивает. Сейчас он всё делает по инерции: садится рядом с Ником, осторожно кладёт руку ему на плечо, вглядывается в его чуть ли не посиневшее от ужаса лицо и говорит: — Сержант Кей, — в голос дрожь, но он её скрывает. Как учили, как готовили. — Мы отработали по инструкции. Всё сделали чисто. Нам ничего не будет… — Ничего не будет? — тихо спрашивает Ник, после чего резко поднимает голову и впечатывает Колчека в землю такой невыносимой болью, словно он не гражданскую пристрелил, а собственную сестру. — Ничего не будет? А кровь… Кровь на руках смоется, Джейсон? — голос дрожит вместе с телом. Ник на пределе. — Как жить будем после этого? Ты сможешь жить? Джейсон, блять, мы убили гражданскую! — Знаю, — отсекает. — У которой есть друзья! — Знаю. — Есть семья! — Знаю. — А, может, есть и дети! — Знаю. — И они сейчас ждут, когда же их мама принесёт им еду, которой и так мало! Люди голодают, все умирают, а мы… Мы… Блять, Джейсон, — Кей обхватывает голову ладонями, и Колчек видит, как капают слёзы с его щёк. — Она не вернётся. И это наша вина. Наша вина, ты понимаешь?! Звонкий хлопок оглушает на секунду. Рука чуть краснеет, жжёт кожу боль, но это меньшее из той боли, что Колчек испытывал. Ту же руку он кладёт на плечо Ника и крепко сжимает, пока он гладит щёку и прожигает Джейсона злым взглядом. — Мы… — цедит. — Мы отработали по инструкции, это ясно? Как, сука, учили. Она не слышала меня, она не слышала тебя, она продолжала идти и у неё, сука, была чёрная сумка. Ты хоть знаешь, сколько блядских смертников хотят подорвать этот пункт? Представляешь, что было бы, будь она смертницей? Ты хоть представляешь, какой подрыв авторитета Америки мог бы быть?! — резко переводит дыхание, но не сбивается. — Это война, сержант Кей. Это, мать твою, война! И она диктует жестокие правила, здесь умирают наши и чужие. Мы убили одну, чтобы спасти сотни. Ошиблись… Но это война. Война! На ней умирают, Никии. — Ты в это веришь? — тихо перебивает тот. — Ты сам-то во всё это веришь? — Да! — громко и чётко. — Да, чёрт возьми. Ник заливается смехом, держится за землю и чуть ли не сгибается пополам. Из глаз снова брызжут слёзы, но Джейсон не может понять — от боли или от смеха. Он продолжает громко смеяться, но в его безудержном хохоте нет ничего по-настоящему смешного. В нём сквозит отчаяние, острая боль и мольба о помощи. Закалка трещит по швам. Джейсон подтверждает свои опасения: Ник для войны не создан. — Пиздишь, — загнано выдыхает Кей, вытирая мокрый рот ладонью. — Пиздишь, Джейсон. Колчек пропускает это мимо ушей, лишь резко встаёт, возвышаясь над Ником. Смотрит строго, холодно, эмоций не увидеть. Только хвалёную крепкую хватку. — Вставай, сержант Кей, — холод пробирает до костей. Джейсон, как всегда, выдержан донельзя и, как всегда, раздражает Кея до трясучки. Как всегда, убеждён в своих фальшивых доводах. Так Ник говорит — почти что плюёт это ему в лицо. Но не винит. Себя винит — Джейсон это по глазам видит. У Ника все эмоции на лице написаны; хватит пары секунд, чтобы проанализировать его состояние. У Джейсона по-другому. У Джейсона толстая бетонная стена, за которой он прячется. И там до него не докричаться и не достучаться — только костяшки в кровь разобьёшь и голос надорвёшь. Джоуи его побаивается, Мёрвин уважает, слово поперёк не говорит. Ник злится, но на миссиях от него не отходит. С Джейсоном, как всегда, охуеть как хорошо и охуеть как плохо. Он за своих глотки грызёт, как бешеная собака. Джейсон своих не бросает с двенадцати лет, потому что он южанин, выросший в самом опасном районе Хьюстона. Джейсон умеет выживать с двенадцати лет, и пока другие дети лопали жвачки и наслаждались детством, Джейсон жил по законам улиц, на собственной шкуре испытывая её тяжесть. Так что за Колчеком, как за стеной. А потом ты сам стоишь перед его стеной. Такова его южная порода. — Лейтенант Колчек, сержант Кей, — Джейсон поворачивается на голос. — Офицер Кинг ждёт вас в своём кабинете. И вас тоже, — двое офицеров в серой форме кивают двум стоящи рядом морпехам. Джейсон эти «процедуры» знает, как свои пять пальцев: сейчас каждого допросят, потом каждый должен будет написать отчёт, потом будет расследование, в ходе которого вынесут решение, от которого будет зависеть дальнейшая судьба морпехов. Но, как показывала практика, даже намеренное убийство гражданских многим сходило с рук. Ник едва держится на ногах; Колчек осторожно кладёт ему ладонь на плечо, показывая, что он готов подхватить его в любой момент. Ник дёргает плечом и резко скидывает чужую руку. Колчек больше не лезет, лишь издалека следит за Ником, как за младшим братом, которому сейчас, как никогда прежде, нужна поддержка. В кабинет Кинг целая очередь, Ник идёт первым, следом должен идти Колчек, потом двое оставшихся морпехов. Каждый разбредается по углам, никто не разговаривает, все думают о своём, переваривают случившееся. Джейсон опирается об один из расставленных в бальном зале столов, сложив руки и понурив голову. Проигрывает сцену у себя в голове из раза в раз, всё больше убеждая себя, что иного выхода не было. Она не слышала. Какой вообще разумный человек во время войны будет идти по контрольному пункту в наушниках. Джейсон громко чертыхается, привлекая к себе внимание и тут же сжимая челюсти. Все на взводе. Точнее, на взводе только Колчек. Остальные двое морпехов просто напряжены. Они кажется совсем отошли от инцидента. Колчек удивляется, что те двое остыли быстрее него, ведь это он среди всех морпехов носит звание самого хладнокровного вояки, которого боятся даже свои. Колчек сжимает губы, собираясь сплюнуть себе под ноги, как из кабинета резко выходит бледный Ник. Он проходит мимо Колчека, не сказав ему ни слова. Джейсон знает: Ник в глубочайшем шоке и сейчас его лучше не трогать. — Лейтенант Колчек, — Рейчел себя ждать не заставляет. — Прошу. Джейсон следует за ней, закрывает за собой дверь, делает ещё пару шагов и останавливается на приемлемое расстояние от рабочего стола Кинг. Та не садится за стол, лишь встаёт около него и складывает руки. — Я слушаю. Всё с самого начала, — чеканит строго и смотрит так же. Джейсон складывает руки за спиной, вскидывает подбородок, стараясь не прятать глаза под пыльным козырьком кепки. Отзеркаливает взгляд Кинг и сглатывает. — Утром было тихо, без происшествий. Работали в привычном режиме, проверяли машины, досматривали гражданских. Сержант Кей в полдень отлучился за водой, я остался контролировать пункт. Всё было по-прежнему тихо. Потом сержант принёс воду, я осушил её в самое ближайшее время. — Насколько ближайшее? — перебивает Рейчел. — Полчаса от силы. — Дальше. — Всё было спокойно, пока я не отлучился в туалет. Я оставил сержанта Кея с капралом Уилсоном и сержантом Джонсом. Отсутствовал я около пяти минут. Может быть, шести. Потом вышел и увидел гражданскую. Она была вся в чёрном, как шахидка. — Как шахидка? — удивлённо спрашивает Кинг. — Да, — кивает. — Вся в чёрном, лица не видно. Шахидка и есть. — Без преждевременных выводов, лейтенант. — Да, мэм. — Дальше. — Она несла чёрную сумку, мэм. Сержант Кей, капрал Уилсон и сержант Джонс замешкались. Возможно, не знали, как правильнее поступить. Сержант Кей посмотрел на меня, когда я начала махать ей руками и кричать остановиться. Она меня не послушала, продолжила идти, даже не смотря в мою сторону. Джейсон замолкает, поджимая губы и отводя взгляд в сторону. — Дальше, лейтенант, — всё так же чеканит Рейчел. — До сержанта Кея было около двадцати секунд бега. Может быть, чуть меньше. Гражданская всё приближалась. Ник тоже ей крикнул, но она не останавливалась. Все застыли. Из-за чёрной сумки и… того факта, что она не останавливалась, я подумал… — резкий глоток. Слюна вязкая, едва проглатывается. — Я подумал, что она смертница с бомбой в сумке. Зелёная Зона привлекает множество смертников, знаете же. Моих двадцати секунд до сержанта Кея хватило бы, чтобы подорвать себя. — Дальше, — повторяет Рейчел, как только Джейсон замолкает. — Я взял её на мушку, но с моего расстояние попасть ей точно в голову было проблематично. Шанс промахнуться был велик. Это был риск, поэтому я принял решение отдать приказ сержанту Кею, так как он стоял относительно ближе всех к ней. По рации я повторил приказ несколько раз, пока бежал до сержанта Кея. Как только я подбежал, сержант выстрелил. От пулевого ранения в голову гражданская сразу же скончалась. При досмотре… — у Джейсона резко спирает дыхание, и он делает тяжёлый вздох, сжимая ладони в кулаки. — При досмотре? — При досмотре я обнаружил наушники и плеер. Вероятно, она не слышала ни меня, ни сержанта Кея из-за музыки в ушах. Не могу сказать, почему она нас не видела. Возможно, тоже из-за музыки. Далее сержант Кей открыл сумку. В сумке были продукты. — Продукты? — нахмуривается Рейчел. — Продукты, мэм. Морковь, фрукты… — Я поняла, лейтенант Колчек, — Рейчел переступает с ноги на ногу, тяжело вздыхая. Колчека снова сжимает челюсти, периферией сознания думая, что завтра скорее всего челюсть будет ужасно болеть. Напряжение сковывает плечи, в груди ноет так, что хочется выть. А ещё хочется под горячий душ. Хочется забыться хотя бы под водой. Джейсон на секунду вспоминает, что в такие моменты — в моменты сильнейшего напряжения — дома, в Третьем Уорде, он зарывался в алкоголь, наркотики и горячие тела девушек. Но это в прошлом — Колчек дёргает головой, отгоняя мысли. — Вы должны будете так же изложить всё в письменной форме, после чего будет расследование. Если в ходе расследования будет подтверждено, что отданный вами приказ был согласно инструкции — расследование закроют. — Вас понял, мэм. Рейчел подходит к своему столу, касается каких-то бумаг пальцами, осматривает их. Джейсон внимательно следит за каждым её действием. — Я могу идти? — Нет, — она поднимает на него взгляд и пригвождает к месту. — Я говорила с вами как офицер с лейтенантом. А теперь мы поговорим как просто Рейчел и просто Джейсон. — Мэм? — Колчек удивлённо поднимает бровь. — Скажи мне как просто Джейсон, а не как лейтенант Колчек. Почему ты отдал приказ стрелять? — Я не понимаю вопроса, мэм. Рейчел делает тяжёлый вздох, а затем достаёт бежевую папку. На ней нет подписи, со стороны походит на большой конверт. Она копошится в нём, достаёт какие-то бумаги и кидает их на стол. — Смотри. Колчек медленно подходит, берёт в руки, вертит, понимая, что это фотографии. На них подорванные здания, подбитые машины и окровавленные тела. Полнейшая разруха. Последняя фотография вырывает у Джейсона тихий вдох. Воздух по-прежнему спёртый, под стать иракской духоте; или это нервы дают о себе знать. В лёгких жжёт так, словно их облили кислотой; горло зудит от сухости, руки предательски дрожат. — Узнаёшь? — спрашивает без тени эмоций. У Рейчел прямой стан, прямой взгляд и прямая речь. Ни дать ни взять натянутая струна. — Да. — Она сделана фотографом из Роллинг Стоунз. — Как она оказалась у тебя? — Это не важно, — качает головой. — Важен твой мотив. Джейсон ещё раз смотрит на фотографию: на ней солнечный день, куча обломков подорванного здания; возле разваливающихся бетонных плит мёртвые тела — иракские солдаты. А рядом Джейсон, вычерчивающий слова на окровавленном песке. «9\11 — я всё помню». Адреналин впрыскивается кровь; скрипят спутанные мысли в голове. — И что? Думаешь, я единственный, кто из-за башен пошёл воевать? Тут у половины военных будет моя же причина, — ощеривается в миг, хмурит брови и сморщивает нос. Скалится, как пёс, и защищается. Отбрыкивается от нападок, которых Рейчел ещё не говорила. — Я знаю, — кивает она. — Но мне важно другое. Ты отдал приказ, потому что действительно подумал, что она — смертница или… — Или? — Или из мести. — Чё? — осекается. — «Ничё», Джейсон. Ты понял мой вопрос, — повышает голос. Теперь они оба на взводе. — Я хочу знать, почему ты отдал приказ Нику. Он сказал, что не хотел стрелять, но выстрелил, потому что ты приказал. Почему не выстрелил в воздух, как предупредительный сигнал? Колчек качает головой, прожигая Кинг злым взглядом. — Ты назвал её шахидкой только потому, что она была в чёрном. Я знаю, что ты охренеть как нетерпим. А теперь я хочу знать, является ли твоя нетерпимость причиной, по которой ты отдал приказ. — Нет, Рейчел, — скрипит зубами и раздувает ноздри. Злится до чёртиков. — Ты ни хуя обо мне не знаешь, — субординация трещит по швам, как и терпение. Нервы накаляются до предела. Сейчас они не офицер и лейтенант, а двое простых военных, чей приватный разговор по душам зашёл не в то русло. — Не смей меня судить. Для этого есть расследование, а не твои… — Мои тупые доводы, да? — хмыкает и дёргает уголком губ. — Я хочу знать правду, Джейсон. — Хочешь знать правду? — вскипает в ту же секунду. — Хочешь знать правду? — повторяет шипящим голосом. В глазах — злость. Внутри бушует ярость, выедает сердце. Понеслась. Джейсон за пару секунд сокращает расстояние, вставая к Кинг вплотную и смотря на неё сверху вниз. — Хочешь просто поговорить? Тогда слушай, — он наклоняется к ней и цедит каждое слово чуть ли не по слогам. — Я думал, что она смертница. Я отдал приказ стрелять. Можешь считать, что это я выстрелил, мне всё равно, но я буду стрелять в, сука, каждого, кто будет игнорировать предупреждения, потому что мы, блять, на войне, ты поняла меня? Мы, сука, на войне. Предупредительный выстрел, мать твою? Какой к чёрту выстрел?! Она, блять, должна была меня услышать, сука, должна была, ясно тебе?! И, — он вскидывает указательный палец, чуть ли не задевая им чужой нос, — не смей лезть ко мне в душу. Никогда, сука, не лезь ко мне в душу, тебе ясно? Их взгляды — вызов. Кто кого задавит своей аурой, кто кого заставит отвести взгляд. Джейсон в этой игре вечный победитель. Рейчел, хоть и Альфа-Сука, но она не глупая, чтобы лезть к взбешённому псу, поэтому делает шаг назад, но взгляд держит. Не прогибается, но и на рожон не лезет. — Ясно, — холодно отвечает она. — Полагаю, я услышала достаточно. Джейсон резко кивает, разворачивается, широкой поступью пересекая кабинет. Лишь останавливается около двери и кидает через плечо: — Я могу идти, мэм? Хотя бы на последок нужно вернуть прежнюю субординацию. Джейсон, хоть и тайфун по своему характеру, но вбитая дисциплина всё же не должна совсем уж исчезать. Иначе какой из него старший лейтенант. — Можете, лейтенант. Джейсон не медлит ни секунды. На морпехов, ждущих своей очереди, он тоже не смотрит. Сразу идёт в казарму и замирает около входа, когда встречает обеспокоенные взгляды сослуживцев. Хочется по-чёрному пошутить в духе Мёрвина с его «а чё, кто-то умер?», но вид понурого и всё ещё дрожащего от шока Ника заставляет Колчека прикусить язык. Сейчас молчат всё, даже Мёрвин. Он прислоняется к стене, складывая руки и буравя пол хмурым взглядом. Джоуи сидит рядом с Кеем и виновато поджимает губы. У Джейсона внутри гудит абсолютно всё. Боль колит за грудиной сердце; зудит под рёбрами ядовитое чувство вины, импульсом простреливая поясницу. Джейсон делает едва заметный вдох и шагает к Нику, садится возле него, подвигая Джоуи и осторожно кладёт ладонь на плечо. Хочет сказать, но не может: слова застревают в горле и свербят там вместе с криками. Их не выкашлять и не отхаркнуть — они там намертво, как плотно вбитые гвозди в толстой древесине. — Что сказала Рейчел? — тихо начинает Колчек, по инерции облизывая губы. — Она… — Ник качает головой. — Она сказала, что всё будет хорошо. — Правда? — Да… Сказала, что будет расследование, — замолкает на пару секунд. Джейсон следит за каждой эмоцией на его лице. — И сказала, что вероятнее всего дело закроют в… В нашу пользу. — Это же хорошо, — улыбается Джейсон, похлопывая Ника по плечу. — Хорошо, — кивает тот, после чего резко поднимает покрасневший взгляд, пригвождая Джейсона к месту. — А жить с тобой как будем? — Что? — Жить с тобой… — кривит губы. — Жить с кровью невинной на руках как будем? Всё в казарме съёживаются от этих слов. Натуга каждого звенит в воздухе и у каждого дымится голова. От ситуации, от мыслей, от неудобства. В желудке больно крутит, сковывая мышцы в спазме, от понимания того, что подготовка даже близко не сравниться с реальностью. Как бы инструкторы КМП не выбивали из тел новобранцев страх, он всё равно время от времени настигнет каждого на войне. Каждый это скрывает, как может, а вот Ник даёт себе волю. Нику больно, Нику страшно, Нику мерзко от самого себя, и рядом сидящий Джейсон не может с этим ничего сделать, как и не может ничего сделать с собой. Ведь ему тоже больно, мерзко, погано, но он лишь сильнее сжимает челюсти, чтобы держать лицо перед командой. Надо держать лицо, надо держаться. Надо. — Как раньше, — сухо отвечает. — Не мы первые, не мы последние. Это война, Никки. — Да знаю я, что это война! — вспыхивает. — Знаю! Но я не могу выкинуть её из головы, понимаешь? Не могу выкинуть кровь, не могу выкинуть её мёртвые глаза и ёбаные продукты в сумке! Этот выстрел не выходит у меня из головы, Джейсон! Блять, да как же ты не понимаешь… — Я понимаю! — вспыхивает следом. — Думаешь, я совсем железный? Мне тоже хуёво, Ник, но мы ничего не можем сделать. Всё уже сделано. Это прошло. Да, мы убили её, убили, но ничего не исправить. Её не вернуть, Ник. Кей обхватывает голову руками и тяжело вздыхает, покачиваясь. Его кроет, и Джейсон снова ничего не может с этим сделать. Слова не помогают; заменить страх на злость не выходит; рука на плече не утешает. Ничего не помогает. Колчек думает, что вряд ли сейчас что Кею поможет, кроме времени. Надо жить дальше и надо забыть. Было и было. Не впервой. Морпехи в комнате по-прежнему молчат. То ли от неловкости, то ли от такого же шока, то ли потому, что просто нечего говорить. В такой ситуации сложно вообще что-либо говорить — особенно, когда ты в ней не учувствовал. Всё произошедшее останется на совести Ника и Джейсона. Только Ник убивается похлеще Джейсона, ведь это он спустил курок, а Джейсон просто приказал. Но Колчек цедит, что это они убили её. Морпехи же. Морпехи всё делают вместе. Только Ник качает головой: он в это теперь едва ли верит. Колчек, наверное, тоже, но он не позволяет этим мыслям прокрасться из головы в душу. Отсекает их тут же, закрываясь в пустоте. Уж лучше пустота, чем бесконечная боль и чувство вины. Колчек похлопывает Ника по плечу, после чего шепчет: — Ты знай, что я рядом, Никки. Хорошо? Кей едва кивает и шмыгает носом. Джейсон уходит медленно, на шатких ногах. Поступь тихая и шаг не широкий, не армейский. Его шатает из стороны в сторону, как корабль на больших волнах. Дальше всё происходит по инерции — снова и снова. Вот он вламывается в туалет, сгибается над ободком и вырывает туда. Его полощет так сильно, что вены вздуваются на шее. Тело дрожит, ободок ходуном ходит в руках. Джейсона продолжает полоскать — до жгучих слёз, до надсадного кашля, до красноты на лице. Его рвёт и рвёт, пока в организме не остаётся лишь вода. Колчек обессилено плюхается рядом, рвано дышит ртом, сильно моргая. Организм истощён, в сон клонит ужасно. Воздуха снова не хватает и снова дышать так трудно, что голова кружится. Джейсон едва поднимается — ноги предательски дрожат и ноют, каждый шаг простреливает поясницу тупой болью. Он еле доходит до раковины и опирается на неё руками. Во дворце Саддама душевая система хорошо оснащена — на то это и дворец. Только сейчас всё это не имеет никакого значения. Ещё пару дней назад, Джейсон радовался со всеми, бегал по этажам, разглядывая вычурную роскошь и радуясь, что ничего подобного у Саддама больше не будет. А сейчас он льёт воду из крана и смотрит на своё отражение в зеркале. В ответ глядит не лейтенант Джейсон Колчек и даже не просто Джейсон. В ответ глядит семнадцатилетний Джейсон. И у семнадцатилетнего Джейсона синяки по всему телу и совершенно пустые красные глаза. В семнадцатилетнем Джейсоне нет ничего, кроме боли и острого желания выть. И умереть. Колчек умывается водой и ещё раз глядит на своё отражение. Медленно считает до десяти, стараясь глубоко дышать. Ни черта не выходит. В голове путаются цифры, мысли, чувства. Всё трещит и проседает, как подорванный каркас огромного здания. Не жизнь, а сплошная чёртова ирония, от которой хочется и выть, и смеяться, и биться в истерике. А на войне слабость карается очень жёстко. Джейсоном и карается. Колчек жмурится до ярких точек под веками и резко распахивает глаза, после чего задирает рукав футболки и больно кусает себя за плечо. Металлический привкус жжёт язык, пока горячая кровь течёт вниз по языку, смачивает пересохшее горло. Джейсон ещё сильнее сводит зубы, тихо рыча от жжения. Когда боль становится почти невыносимой, он резко размыкает челюсти и громко стенает. Укус на плече глубокий, сочится кровью и саднит. Джейсон опирается на раковину, изнеможённо дыша ртом, а потом оседает на пол, закрывая ладонями лицо. В памяти яркими пятнами сверкают обрывки из жизни. Все ведут к одному — к чувству вины. Отец бьёт мать — Джейсону всего лишь семь, и он не может её защитить. Мать предает Джейсона, и он не может её простить. Джейсон теряется в жизни, забывается в алкоголе, в беспорядочном сексе, в наркотиках. Увязает в грязи всё глубже и глубже. Достигает дна и отталкивается от него ногами, когда рушатся башни. Чувство вины тянется за Джейсоном с самого детства, но тот всегда умело лавировал и запирался от него. Просто нужно снова переждать, перетерпеть, пережить. Оно и само пройдёт. Так думает Джейсон, обхватывая голову руками и свистяще дыша. Кепка медленно слетает на пол, но о ней Колчек беспокоится сейчас меньше всего. Кровь течёт по плечу, пока он сидит на грязном полу душевой, поджав ноги и прикусив губы. Те тоже начинают кровоточить. Тело — сплошная рана. И снаружи, и внутри. Нет больше сил. — Возьми себя в руки, — шипит Джейсон, шмыгая мокрым носом. — Возьми себя в руки, Джейсон, — говорит, словно плюётся. Отчитывает сам себя, ставит себя на место, вышибает из мозгов дурь. Никто ему не поможет, кроме него самого. Джейсон в такие моменты привык полагаться лишь на себя. — Держись. Держись, держись, держись, — шипит себе под нос мокрыми от слюны губами. Если он даст слабину — даст слабину вся команда. У Рейчел не хватит сил поставить всех по стойке смирно. Без Колчека уж точно. Он — каркас, на котором держится вся система, а Рейчел — центральный механизм. Без Колчека всем будет тяжко, а Нику — в особенности. Поэтому он и держится. Кусает губы, плечи, сжимает ноющие челюсти, обхватывает ладонями тяжёлую голову, плачет, сдерживая в горле пересохший крик. У него нет права страдать, потому что если он сломается, то никогда больше не соберётся заново. Третий шанс редко кому даются. Пережитая героиновая ломку не сделала из Джейсона сверхчеловека. Сделала всего лишь сильного, но и то, как Джейсон считает, не без помощи Бога. Джейсон в Бога верит. Мысленно просит у него прощения, после чего тут же трясёт головой. Что мольба, что чувство вины — всё втягивает в себя, как зыбучие пески. Вовремя не остановишься — увязнешь и умрёшь. А Джейсону до одури хочется жить, потому он и молится, чтобы Бог дал сил. Он справится, он же сильный. Сидит на полу ещё пять минут, после чего медленно встаёт, промывает укус, лицо и тут же уходит. Джейсон сильный, поэтому он держит лицо перед командой, перед потерянным Ником, строптивым Мёрвином и мнительным Джоуи. Он держит лицо перед Альфа-Сукой и глазом не моргает, когда она говорит, что расследование закрыто в пользу морпехов. Все действовали согласно инструкциям. Для Мёрвина это было ожидаемо, он не сомневался в ином решении. Джоуи побаивался, но вера Мёрвина вселяла в него надежду. Ник же не меняется. Смотрит пустыми глазами на Колчека, а потом опускает голову. А Колчек, будучи сильным, до изнеможения устал видеть чужой пустой взгляд. Первые дни проходят как в тумане: все прячутся в собственные головы, зарываясь в путанные мысли. Ник спит под валиумом, как убитый; сон его лечит. Джейсон эту дрянь не принимает, выжимает себя на тренировках, как и всегда. Мёрвин тягает штангу весом под сорок килограмм. Колчек не отстаёт — мышцы гудят, адски ноют, разогреваясь до предела, того и гляди — тело вспламенится. С потом выходят слёзы и боль. Трещат зубы от напора, дрожат ноги. Каждый подъем — мысли о том, что Джейсон нужен Нику. У него душа болит и сердце разрывается. У Джейсона тоже, но он свою боль затаптывает по глубже. Он же друг, он должен быть рядом. Кто если не он… Жизнь должна нормализоваться. В конце концов, у них нет иного выбора, кроме как жить дальше. Колчек старается смотреть только вперёд, иначе, как говорит Мёрвин, задницу прострелят. А смотреть только вперёд больно и тяжело. И Джейсону, и Нику. Ходят с опущенными взглядами, только переглядываюсь и снова в себя уходят. Правда Джейсон иногда похлопывает Кея по плечу, улыбается ему, но без толку. Тот всё чаще куда-то пропадает. Только спустя время его состояние нормализуется, в действиях виднеется давно позабытая лёгкость — не такая, как раньше, но тем не менее. Колчек видит, как медленно начинает блестеть его взгляд и как угрюмое лицо постепенно разглаживается. Спрашивает у него, что с ним, а потом поражается ответу. Девчонку, мол, встретил. Кто она не рассказывает, лишь слабо улыбается и говорит, что она ему помогает. Джейсон снова одобрительно хлопает по плечу, только немного тяжелее и задиристее. Его школа: он тоже раньше в девчонках искал спасение. А вот сейчас спасение — война. Уже не девчонка, а стервозная женщина. Сука каких поискать, та ещё проблемная тварь. Джейсон в проблемных суках знает толк, он однажды был в такую влюблён до посинения. Так что Джейсону в очередной раз не привыкать прятать боль, чувство вины, злость и разочарование, после чего утыкаться носом в подложенную под лицо ладонь и просыпаться на мокрой от слёз подушке. А потом стоять под текущей из лейки водой, смывать грязь с тела и думать о сне. Ему впервые снится мать. С блестящими глазами, широкой улыбкой; невероятно красивая и яркая. Любящая. Говорит ему тихо-тихо, что любит его, что гордится им, что ждёт его дома. Его, Бэмби. Во сне Джейсон счастлив, пусть и на короткий миг. Утром глаза красные, голова раскалывается и зудит в затылке, но он готов платить эту цену за то, чтобы хотя бы во сне мама говорила ему, что он всё сделал правильно. Джейсон бы многое отдал, чтобы сейчас увидеть мать, обнять её, уткнуться лицом в плечевой изгиб и просто рассказать всё, что накипело. Но матери рядом нет. Рядом только холодные кафельные стены, железные трубы и лейка, из которой течёт вода. Матери рядом нет и неизвестно, будет ли она когда-либо. Жива ли она; ждёт ли она Джейсона дома. Он трясёт головой, в который раз пытаясь отогнать мысли. Они — в прошлом. И мать в прошлом, и отец, и Третий Уорд, и прежний Джейсон с исколотыми венами, синяками под глазами и жёлтыми белками — в прошлом. А лейтенант Колчек — будущее. Вот так вот. Шаг у Джейсона широкий; по «жизненной» дороге он идёт быстро, взваливая на себя всё подряд. Помнить бы ещё, что он всего лишь человек, а не грузоподъёмная машина. Помнить бы… Впрочем, война ему об этом напомнит, от неё не убудет. В глубине души Колчек это знает. А ещё он знает, что будет суд, но не тот, о котором говорила Рейчел. Будет для него суд, в конце которого либо жизнь, либо смерть. Он знает, война до него рано или поздно доберётся, клацнет острыми зубами перед лицом и вопьётся острыми когтями в глотку. В забвении даст помечтать о гражданке, а потом отнимет все мечты одним выстрелом в голову. Она может, Джейсон знает её не понаслышке. До гражданки Джейсону осталось два года. А вот до его судного дня осталась лишь пара недель.