Мне важна твоя преданность.

Зима. Лёд блестит на острых верхушках церквей. Снег, будто россыпью тёплых веснушек, лежал на улицах. А прохожие, ругаясь себе под нос явно не божески-молитовно, старались не наступать на особо высокие и обильные кучки. Зато игривая детвора любила прыгать в них прямо лицом, запуская даже под одежду, морозя себе всё что ни попадя. Несмотря на дикий колючий мороз, леди ходили в тоненьких капроновых колготочках, в коротеньких юбочках и на высоком каблучке в гололёд. Лишь те, что не сходили с ума по "моде", напялили штаны и с довольной улыбкой Чеширского Кота наблюдали за "модницами" – тем самыми, что мёрзли, понадевая летнюю одежду. И каток открылся. Лёд вновь поблёскивал от солнечных зайчиков, которое кидало на него редко вылезающее из-за туч солнце. А счастливые людишки ринулись на него, оставляя тонкие белые линии фигурными коньками. И падали, и смеялись – но никогда, никогда не плакали. Даже малые дети, сваливаясь на твёрдый лёд, подымались, продолжая свой неуклюжий путь дальше. И даже взрослые – и те падали. Не было среди никого полных мастеров. Все просто катались в своё наслаждение, чтобы хоть как-то разрядить обыденную серую – нет, голубую! – жизнь. Это так любил Зонтик. Когда себя ни к чему не обязываешь – когда просто живёшь. И он любил каток. И при каждой – прямо каждой – удобной ситуации надолго заглядывался на счастливы людей, пытаясь представить себя на их месте. Но он не чувствовал себя счастливым, лишь мечтая. Он хотел почувствовать это реально. Но как же, он пойдёт один? Конечно нет! Поэтому Алебард сразу напрягся, услышав эти слова...

***

– Али, пойдём на каток! – голос прозвучал над ухом громом. Звонким громом. Таким, что Алебард вздрогнул и, обернувшись к правителю, хмыкнул его такому выражению лица: горящие, буквально молящие о просьбе глаза, брови домиком, и губы бабочкой. И он не мог отвести взгляда – пусть тот и был холодным. – Я не смог Вас расслышать, господин? – полуулыбка тронула губы Алебарда. – Я... Ам.. – Зонтик замялся, – я предложил сходить на каток..? – он нервно хихикнул, сощурившись под грозным на первый взгляд взором своего же орудия. И Алебард как-то надменно и насмешливо хмыкнул. – Вы думаете, было бы верным решением пойти на каток именно со мной, господин? – он немного опустил голову, глядя на хозяина из-под лба. Зонтик уверенно кивнул. – Считаю, – с готовностью выдал он. На этот раз в глубоких глазах министра промелькнуло удивление, а то и страх. Ведь он знал – Зонтик говорит таким тоном только тогда, когда горечь у него в душе начинает нарастать. Так в тот раз, когда он впервые разозлился на Алебарда. И смотрел на него упёрто-осуждающе, как на малого провинившегося ребёнка – и министр вправду чувствовал себя виноватым. По этим алым огонькам в его глазах орудие мог понять, что Зонтик впредь не забудем ему его грехи. Но потом будет долго извиняться, будто подумает, что воспоминания расстраивают его друга. Ведь Алебард опустит взгляд и притворно вздохнёт. Но ему это доставляет лишь забаву! Ему нравиться видеть своего правителя таким. А сейчас же Зонт смотрит на него просто с просьбой. С обычной просьбой – немного раздражающей для Алебарда. Сходить на каток. Что может быть глупее? И хозяин уже не ребёнок! Что ему с той "детской игры"? Но орудие не мог отказать. Да и судя по глазам Зонта – тот просьбы уж точно не опустит. Поэтому, вздохнув, ему пришлось выдать лишь один, правильный вариант: – Хорошо, господин... И Зонтик засиял от счастья.

***

Было принято решение сию же минуту собраться и бежать – что, собственно, Зонт и сделал – бежать до катка, глотая по дороге морозный воздух, запинаясь в сугробах и падая лицом вниз. Но упёрто бежать. – Господин, не упади..! – но Алебард не успел. Хозяин так и рухнул головой в что не есть большой комок снега, и что-то лепетал невнятное обмороженными губами. И, подбежав к нему, министр тихо хихикнул. Зонт выглядел таким ошарашенным и до жути счастливо улыбающимся, что дух захватывало. Благо, в глаза снег не попал – пришлось бы домой идти, а правитель ещё бы и плакал – негоже ему, Великому Командиру, плакать! И вот. Заветное ледяное озеро. И лёд вновь будто плачет под легонько светившим солнцем. И светиться. Переливается кристаллами, танцует под лучами и приветливо улыбается гостям. А Зонтик и сам светиться – но от счастья. Сейчас же, в этот прекрасный день, он ступит на лёд! Он почувствует, как это – падать, и подниматься, и подниматься вновь! И он сейчас реально счастлив. Пока министр заказывал пару билетов для входа, Зонтик просто бегал вокруг него, заглядывая из-под рук. Он боролся с желанием тут же взять и обнять друга за поперек, прижаться к тёплой груди, до которой только и доставал – настолько Алебард был высоким – и ощущать грубые ладони, гладящие его по волосам. Но он лишь смотрел на сосредоточенное лицо орудия, который считал деньги. За секунду напялив свои коньки, еле как завязав их дрожащими от волнения пальцами, Зонт уже стоял на входе в территорию ледяного королевства. И смотрел на пол, именно на пол, так восторженно, так мечтательно, что вновь дух захватывало. Алебард стоял чуть поодаль, без какого-то особого увлечения к делу, к которому его призвал правитель. На самом деле, он-то и не любил эти чёртовы ни коньки, ни в общем катки. Если на земле он чувствовал себя уверенно, стоя на ногах, то на льду – поверхность соскальзывала из-под ног. А он не мог потерпеть неподчинения со стороны всего мира – за исключением Зонтика. Но им, в конце концов, пришлось ступить на лёд. И это – как отметил Зонт – было наилучшее ощущение, что он чувствовал в жизни. Лёгкость накатила по уши, голова чуть закружилась, дорога впереди расплылась. Он он улыбался – счастливо. В его глазах блистали звёздочки, поднимаясь то вверх, то вниз – в зависимости, как хозяин всё рассматривал. А лёд всё также блестел... И Алебард смотрел на него так ненавистно, будто тот был во всём виноват – по крайней мере в том, что господин уехал уже достаточно далеко, и теперь подзывал орудие к себе, улыбаясь, как ребёнок. А что оставалось министру? Он, разумеется, двинулся за своим другом. БАМ! И содрогнулся весь лёд. И длинное тело оказалось лежащим на полу. Что-то невнятное, и явно не церковно-молитвенное бубня, тело встало, разбрасывая на все стороны бирюзовые волосы, и вновь вражески глядя на поверхность катка. Ох, под этим взглядом не то что лёд плавиться – самые спокойные не удерживаются. Подбежав – нет, подъехав, но как-то неуклюже – к орудию, Зонтик склонился встревоженными глазами над ним, и выдал писк, похожий на: – Али, всё хорошо?! И другой голос, мужественный, сдавленно, но не менее тепло – не смотря на погоду – ответил: – Всё хорошо, господин. Поверьте. В противовес его словам из ноздри потекла алая кровь, раскрашивая в ярко-красный уголок губ, еле-еле натянутых в какой-то грустной полуулыбке. – Алебард, у тебя кровь!! – пропищал господин, поднимая лицо орудия за щёки, и смотря как-то нежно-волнующе. – Всё хорошо, господин, – повторил, прошипев, министр, отведя глаза. – Домой! – уверенно выдал хозяин, помогая подняться другу. – Но, господин... – Алебард постарался возразить, но, увидев некую угрозу в глазах Зонта, умолк на полуслове. – Не спорь с правителем! Орудие улыбнулся. Вот он – его господин, уверенный в своих решениях. И вот он – настоящий правитель, без этой всей скромности и всего остального...

***

Родная комната встретила уютом и неожиданным теплом тех, кто опалённые морозом ввалились в дом, счастливо улыбаясь – в этот раз оба. С ватой в носу, горячей чашкой свежеприготовленного какао в руках и крутящимся, возмущающимся Зонтиком рядом сидеть на диване было не очень удобно, зато приятно. Приятно за заботу господина. Ведь тот, хоть и спрашивая раз 27 на день: – Али, как ты..? – ничего толкового не делал. И вот, он сам засунул бедную ватку Алебарду в ноздрю, и вспоминая, какие ощущения он почувствовал на катке, пересказывал это всё другу. Тот же слушал, наслаждаясь, чувствуя пальцы правителя в своих волосах. Он так любил это. И думал, что где-то там, пока они сидели дома, поблёскивает под светом Луны тонкий лёд...