Классики

А ты кто такой? Ты что, по-твоему доктор? Ошибки опыта не лечит водка, а что потом?

Солнце бьет в глаза и куда-то в межреберье. Вода отражает атаку и дробит блик на миллион маленьких искорок. Мальчик неожиданно ныряет, разбивая и водную гладь, вот такой вот круговорот и пищевая цепочка. А началось все с солнца, которому вообще не важно, что где-то во вселенной есть Земля до которой почему-то дотягиваются его лучики, на Земле есть необъятная империя имени одного диктатора, а в ней, мы. Мы. Юность на фоне обломков свободы, детство не пережившее ядерную зиму. У мальчика, кстати, желание объять руками весь мир, приютить в сердце каждую бродячую кошку и развлечь бродягу на обочине. У мальчика, кстати, обезоруживающе нежная улыбка и приторно-непритворное кокетство, мелодичный голос, и глаза цвета земных разломов и опавших листьев. А еще, в его руке огонек, у которого греется моя покалеченная недоверчивая душа. Душа вьется меж пальцев и танцует, но таких же маленьких душ рядом тьма, неужели ему на всех тепла хватит? И даже не щемит в груди, не ломает вечерами от притворства, не разъебывает красным по стене? Надо же, а я кажется все живое остервенелыми кулаками в несущую вбила. Что-то животное требует присвоить его себе, вплести в паутинку своей жизни так, чтоб выбраться смог только ободрав эпидермис, чтоб выл в этих цепях, но ластился к рукам, упивался лаской так же жадно, как впитывал мою болезненную недолюбленность. Но это уже конечно поломанное и не свое, полюбила не такого и билеты уже не сдать кажется. Виновато бежит глазами по моим рукам в черной, несмываемой краске, такая же в его волосах. Таких пушистых и красивых, в них одних жизни больше, чем в этом ебаном городе, из которого всё человеческое давно выжгло и степными ветрами выдуло. Кто ж знал, что жизнь так хрупка, что меня к ней допускать нельзя. Солнечный мальчик, вызывающий последним алкашам скорые, уступающий места в метро, после четырнадцатичасовой смены, деньги с которой, в итоге, улетят на утешение девочки, разочарованной в близкой подруге, так уверенно сломавшей хребет беззубому счастью, в неоновом свете концертных софитов. Просто фарфоровая балеринка в бабушкиной чехословацкой стенке, можно трогать, но не разбейте, не запачкайте, умоляю. А у меня, к слову, руки в краске. Она воняет аммиаком и с фарфоровых изгибов не смывается даже желчью и слезами солеными. Мы выходцы серых далеких городов, я родилась на восточном базаре, отец тут же попытался обменять мою душу на свое умиротворение. Он отвратительно торгуется. Отец мальчика тоже бросил его многократно, втоптал в землю, заплевал памятник, и оборвал все цветы. Но мы же летаем. До сих пор имеем небо по всякому и вроде бы рука об крыло. Они сгниют, мы тоже, но черви нас начнут есть только когда венка на виске пульсировать перестанет, а этих тварей уже сожрали. Хочется вечно дышать мыслями друг друга, выцеловывать вдоль позвоночника смыслы, к которым ни Буковски, ни Фромм близко не подходили. Чувствовать остроту ребер, и нежность пальцев, у которых моя душа точно в безопасности, он ее приручил и спрятал, наверное, это ненадежно, но я всегда горела глазами, носила сердце на рукаве, и никогда, никогда не жалела о шрамах, хочется снова лежать на том узком диванчике в квартире друзей друзей, теряя сознание от страха вдохнуть и потревожить. А потом снегопад в конце августа. Мечусь как бешеная псина от малейшего проявления нежности, а у него таких десятки. Ну, не таких, конечно, настолько агрессивных и недоверчивых еще не было. Пока новизна не выветрилась мальчик, конечно, тянется руками к пламени, ему будто жар нипочем и даже нравится. Но когда кожа волдырями пойдет и до кости мясо слезет меня рядом не будет. Потому что просила быть осторожнее, потому что я же говорила, потому что вообще не моя забота. Потому что чертовски страшно. И лучше сразу показать зубы, от них раны он быстрее залечит и больше не подойдет. не тряси меня сильно из рукавов посыпятся секреты, да и куртку я сама накину, правда, ты не хочешь заметить в кармане нож, лучше не провожай до дома, ты с этих болот не выберешься. Красные очки и бронебойная самоотверженность. Да, милый, мне всё это как нехуй делать, конечно, всё понимаю, я ведь такая умная не по годам, и понимающая, не сомневайся, всё только между нами, зла не держу, держу спину прямо. Можешь переночевать но попрошу уебывать на первой электричке, ведь я тебя настолько ненавижу, что когда полезешь целоваться не откажусь. Опять бьется осколками кривыми и в каждом по насмешливой ухмылке. Да, как теперь не скалиться, ты же снова со всем справишься, даже короной не качнув, набойки каблука не сбив. Цеди теперь сизое сквозь зубы, кричи песни во всё горло и целуй девушек! Ты рыжая, а ведьмам можно всё! Только не смотри на рассветное солнце утром, которым он уйдет, не ищи лбом теплые губы и не вспоминай руки, что касались бедер тем самым августом в мутной воде мутной эпохи.