Pure Imagination

Как прекрасен мир, являющийся во снах: от загадочных глубин океана, до сверкающих звезд Вселенной. Альбус Дамблдор

«…и лишь во мгле рождается истина. Взрослые не верят в сказки, не верят в чудеса. Они давно утратили способность мечтать. Они отмахиваются от детского лепета про монстров под кроватью, ведь уже так давно поняли, что монстры прячутся не в мрачных углах темных и одиноких гостиных, не за занавеской в ванной комнате, не в шкафах, полных разноцветных тканей. Монстры скрываются под улыбающимися масками их собственных отражений в потрескавшихся зеркалах. Монстры в их прошлом, их настоящем и будущем. Детям проще. Они живут в воображаемых мирах, строят воздушные башни из сахарной ваты и, самое главное, верят. Они читают сказки, в которых добро всегда побеждает зло, в которых прекрасный принц прискачет на белом коне, чтобы вызволить принцессу и доблестно вырвать ее из лап кровожадного чудовища. Но дети вырастают. Они более не верят в драконов, не ждут принцев и не мечтают. Желают лишь одного — сбежать от мирской суеты и найти себя…» Хрипловатый голос мужчины в возрасте нарушает тишину скромного номера дешевого мотеля, пока сменяющиеся на экране телевизора картинки окрашивают темноту в грязно-синие и темно-розовые цвета. Мужчина шутит, и под закадровый смех черно-белый запатентованный крупной корпорацией мышонок целует лапку такой же черно-белой мышке, но с большим бантиком на голове. Этих персонажей знают и взрослы, и дети, их высокие писклявые голоса несложно распознать и сквозь сон. За столом перед телевизором сидит юноша, уснувший за учебником по экономике. Стол завален тяжелыми книгами и стопками бумаг, полных формул и дополнительного материала, которые ему долго придется сквозь пот и слезы зубрить денно и нощно. Сигма уснул еще при свете дня, когда в свете декабрьского солнца хрупкие снежинки медленно кружились и падали на крыши соседних домов. Убаюканный бархатным голосом рассказчика под опускающиеся на город сумерки, он погрузился в дрему, полную волшебных картин. Он все еще мог слышать голос сквозь сон, пока его воображение вырисовывало собственные картины видения: пятнистые щенки и озлобленная на мир дома с сигарой, принцессы, покорно позволяющие всем вокруг управлять их жизнями и принимающими все удары судьбы, молча и послушно склонив голову. Сигма бы осудил их за слабость, если бы не видел в них себя, такого же покорно услужливого и чрезвычайно полезного для гадких планов гадких людей. И все бы ничего, но живописные пейзажи его сознания стали медленно погружаться во мрак. Давящее чувство пустоты, словно сдвигающиеся кирпичные стены, медленно поглощает его целиком. Звенящая в ушах тишина кажется как никогда оглушающей. По спине бегут мурашки. Сигма открывает глаза и понимает, что не может пошевелить и пальцем. Он глядит в пустую стену, кое-как слышит голос рассказчика и ненавязчивую мелодию из знакомого мультфильма. Сигма косит глаза, стараясь разглядеть сквозь сонную пелену ее. Ведьму. Злая колдунья стоит в темноте. Ее глаза горят зеленым пламенем. Она манит к себе глупую принцессу, попавшую под пленительные чары. Сигме словно знакомы эти глаза, словно знакомы эти чары. Видел их во сне. Он и сам каждый раз, снова и снова, попадает в плен этого адского огня, разгорающегося в глазах искусного заклинателя, от которого невозможно оторвать взгляда. Привычный страх разгорается в груди. Сигма задыхается, предпринимая очередную попытку встать с места. Огромный дракон, расправив крылья, издает зловещий рев, возвышаясь над колючим лесом, что навсегда оградил погрузившееся в сон королевство от внешнего мира. Сигма чувствует на себе холодный и пронзительный взгляд. Это бездна, медленно затягивающая его в пучину кошмара и отчаяния. Бездна, что погрузит его в вечные муки и страдания. Но прекрасный принц сражает ужасное чудовище и пробирается сквозь лес. Сигме все так же кажется, что ночной ужас склонился над ним как вязкий уродливый монстр, медленно тянущий к нему свои отвратительные когтистые лапы. Склизкое чувство отвращения обволакивает его, и Сигма, зажмурившись, все же находит силы сорваться с места и через два быстрых шага упасть на стену, щелкнув выключатель. Скатившись по стене на пол, он держится за колотящееся сердце, когда закадровый смех очередного шоу сотрясает тишину номера. Проходит несколько минут. Страх медленно покидает юношу, но тот все так же продолжает сидеть на коленях, опустив голову на холодный пол, восстанавливая дыхание. Ему бы следовало лечь на кровать или тот дряхлый диван, что скромно стоит у окна и выбивается из общей картины своим едким красным цветом. А за окном Йокогама, отбросившая суету и тревоги и погрузившаяся в сладкую дрему. Несмотря на праздничное настроение горожан, пейзаж остается мрачным и тоскливым. Луна полностью скрылась за тучами. Зябко. Сигма хочет забыть все те чувства, что накрывают его из раза в раз, чтобы завтра, с чистой душой, насладиться такой родной тишиной одиночества, разбавленной легкими нотками зимнего праздника. Он все еще сидит на полу, потирая виски, когда дверь распахивается. На пороге стоит Николай. Точнее, его странное альтер-эго. Мужчина в черном парике ойкает и отпрыгивает в сторону. Очки скользят с его носа и он, глупо дергаясь, старается поймать их, но все равно роняет. Темные короткие волосы, кажется, зашевелились, словно настоящие. Николай смотрит растерянно, быстро моргает и бубнит что-то неразборчивое. Сигма старается уловить суть сказанного, но не выходит. Он тяжело вздыхает и уже собирается встать с пола, когда Гоголь протягивает ему руку. Сигма смотрит недоверчиво, прикидывая возможные исходы этого подозрительно заботливого жеста. Принимает помощь с опаской. Николай тянет его на себя, а после, свободной рукой, смахивает пыль с его колен. Этот жест кажется заботливым, но все еще настораживает. Если бы Сигма мог, он бы пожелал, чтобы Николай всегда оставался таким человеком: немного наивным, порой глупым, тихим и... заслуживающим доверия? Но Гоголь был не таким. Все так же держа Сигму за руку, он стягивает с головы парик. На плечо падает белая коса, а на лицо возвращается привычная улыбка. — Очень мило с твоей стороны, Сигма, но не обязательно встречать меня, сидя на коленях, — он подмигивает и проходит вглубь номера, — это вульгарно. Сигма все еще не привык к тому, насколько смущающими и двусмысленными могут быть слова его коллеги. Поэтому его щеки стремительно алеют, а брови хмурятся. Он понимает, что все еще держит Гоголя за руку, которая, отделилась от туловища с помощью способности. Картина эта его не на шутку пугает, и он делает резкий шаг в сторону, прижимая ладони к груди. — Ты такой впечатлительный, — смеется Николай, возвращая руку на место. А после весело продолжает. — Не поверишь, что я тебе сейчас такое расскажу… Он начинает свой рассказ, воодушевленно жестикулируя руками, и наматывает круги по комнате. Проходит около прикроватной тумбочки, проверяет стоящий на нем стакан на наличие воды — пусто. Подходит к зеркалу, висевшему на двери ванной комнаты, расстегивая пуговицы белой рубашки. Сигма тут же отворачивается. У этого человека ни стыда, ни совести. Каждый раз, вламываясь в эту комнату без разрешения, Гоголь делает все, чтобы смутить Сигму или вывести из себя. Или же Сигме это только кажется? В любом случае, он чувствует, как голова начинает саднить от напряжения, а сердце вновь заходится гулким стуком. Он слышит, как шуршат ткани, стягиваемые с крепких плеч, и делает глубокий вдох. Набравшись смелости, он поворачивается к Николаю, грубо прерывая его. — Почему ты не ночуешь в своей комнате? Николай замолкает. Бляшка его ремня звоном нарушает возникшую тишину. А после из телевизора доносятся писклявые голоса маленьких грызунов и странной зеленой мухи. — Федор ведь снял тебе отдельный номер, — продолжает он более робко, повернув голову чуть набок, чтобы не смотреть в лукавые глаза. И на обнаженный, подтянутый торс, которым Гоголь явно очень гордится. Руки в красных перчатках упираются в бока, и Николай задумчиво глядит в потолок, сведя брови к переносице, имитируя тяжелый мыслительный процесс. Затем смотрит по сторонам и щелкает пальцами. — У тебя вид лучше, — заявляет мужчина. Сигма хочет возразить, но слышит, как Гоголь расстегивает молнию брюк, и щеки его вновь загораются. Он старается дышать ровно. Получается из рук вон плохо. Только когда Николай натягивает привычные черно-белые брюки от его странного, клоунского костюма, Сигма позволяет себе повернуться к нему. — Твой номер буквально за этой стеной, — указывает он рукой на темно-зеленую стену с причудливой картиной рыжего кота в цилиндре и монокле. Николаю она очень нравится, он даже подумывал стащить ее, когда они будут съезжать. Правда, на вопрос «куда?» только пожал плечами. — Тогда, — вновь задумчиво тянет Гоголь, падая на красный диван, — у тебя теплее. — Бред, — скрещивает руки на груди Сигма. — Светлее. — Разве ты не спать собираешься? — Мне нравится этот диван? Брови Сигмы ползут вверх. — Меня спрашиваешь? Наблюдая за ним, Николай смеется, кладя руки за голову и прикрывая глаза. Больше он ничего не говорит. Сигма все еще раздражен, но глядя на то, как умиротворенно вздымается обнаженная грудь, сдается. Для себя он уже давно решил, что Николаю просто скучно в пустом унылом номере, а ему ведь жизненно необходимо донимать людей своей болтовней ни о чем. Может Сигма и считает его проблемным или раздражающим, и все же время от времени ему так же тоскливо оставаться наедине с горой книг каждый чертов день. Стянутым с кровати клетчатым пледом он осторожно укрывает Николая и задерживается возле него, всматриваясь в грубые черты лица и маленькие шрамы на подбородке от многочисленных потасовок. Сигма не удивится, если Гоголь намеренно подставлялся под удары, ведь с его способностью нет ничего проще, чем уклониться от прямого удара в челюсть. Он вдыхает резкий запах бананового геля для душа, который Гоголь достал в каком-то дешевом супермаркете в трех кварталах от их мотеля, пока искал заблудившегося среди серых зданий Сигму. И Сигма все еще негодует, ведь запах геля отдает ужасающей дешевизной, от которой его мутит каждый раз, когда он принимает душ. Сигма переводит взгляд на телевизор. Среди очередных быстро сменяющихся кадров старых проектов, он снова замечает злую колдунью и по спине пробегает холодок. Ведьма должна внушать страх. И будь Сигма настоящим ребенком, то, наверное, поспешил бы спрятаться от нее в объятиях кого-то из взрослых. Но по правде, пугает его не столько персонаж, сколько блестящие зеленые глаза. Они приникают в самую душу, отравляя ее. И он снова смотрит на Гоголя, пытаясь вспомнить цвет его глаз. Николай уже успел крепко уснуть. Каждый день он встает еще до рассвета, чтобы собраться, работает сверхурочно, выполняя все поручение глуповатого министра, который ни умом не блещет, ни харизмой не берет. И как бы Сигма не фыркал, всем своим видом показывая, что нет ему дела до этой глупой работы, на которой Гоголь только играет роль хорошего мальчика, все же некоторые истории его забавляли. Особенно те, когда Николай способностью передвигал предметы, медленно сводя министра с ума. Жестоко ли это? Да, так и есть. Но это человек, о котором и хорошего-то сказать нечего. Он заслужил подобное. Хотя бы потому, что зарплата секретаря совершенно не покрывала и не соответствовала отработанным Николаем часов. В образе офисного клерка Гоголь пользуется черными линзами, что позволяет ему слиться с серой массой. Но возвращаясь, избавившись от линз, он обязательно прячет правый глаз за маской, которую даже во сне не снимает. Сигма вдруг подумал, что стянуть ее сейчас, пока тот тихо посапывает, не такая уж и плохая идея. Он не рассчитывает, что сможет увидеть его глаз, но любопытство берет верх и подталкивает его на такую глупую авантюру. Но он и пальцем не успевает коснуться ее, когда Николай, широко раскрыв глаз, хватает его за руку и крепко сжимает запястье. Левый глаз, давно знакомый сейчас смотрит с долей подозрения. Неужели Сигма напугал его? Быть этого не может. И все же Николай смотрит долго, спросонья не сразу понимая, что происходит. Сигма молчит, почти не дышит, чувствуя, как рука начинает пульсировать, а пальцы сводит. — Что ты пытался… Гоголь замолкает. Зазвонил его телефон. Он сразу же отпускает Сигму, встает с дивана и уходит в ванную ответить на звонок. Сигма, шипя от боли, потирает запястье, на котором остались красные пятна от крепкой хватки. Но даже так, глядя в сторону ванной, он не мог не думать о темно-голубых глазах Гоголя. Словно сумрачное небо ранней зимой, или драгоценный сапфир, переливающийся в свете восковых свеч на груди у знатной дамы. Его глаза были изумительно роскошны. Сигма завидует. Он встает с пола, подходит к зеркалу и невесомо касается своего лица. Бледная кожа, пустые, блеклые глаза ни в какое сравнение не идут с тем драгоценным блеском, которым хочется любоваться. Видя в зеркале лишь подделку, имитацию человеческой жизни, Сигма до боли в груди и дрожи в руках завидует Гоголю, чьи глаза оказываются вновь так близко, когда дверь в ванную открывается. Сигма не хочет двигаться, желает продлить этот момент, продолжая утопать в синеве. — Что-то случилось? — затаив дыхание спрашивает он. — Да, — хриплым шепотом отвечает Гоголь, так же не сходящий с места. Между ними считанные миллиметры, и Сигме все это кажется до одури глупым и наигранным, как в тех романтических фильмах, которые Николай включал ради смеха. Но между ними и близко не было романтических отношений. Сигма сторонился Гоголя, считал его глупым, шумным, навязчивым, раздражающим, чрезмерно активным и болтливым. Не было ничего, что Сигма мог счесть привлекательным. Разве что эти глаза. — Федор подкинул нам работенку, — ухмыляется Гоголь, весело наблюдая за алыми щеками юноши напротив. Сигма сразу должен был догадаться: никто иной и не мог позвонить человеку, находящемуся в бегах. Вот только сейчас под крылом Достоевского находится организация «Крысы мертвого дома». Но никак не «Смерть небожителей». Вопрос напрашивается сам собой. — И почему я не должен отказаться? — чуть приподняв одну бровь, спросил Сигма и сделал шаг назад. Скрестив руки на груди он, принял надменный вид, который каждый раз сильно веселит Гоголя. Не нужно читать мысли, чтобы насквозь видеть всю наигранность его действий. Может Сигма и находится в подчинении другого человека, исправно выполняя приказ «оставаться в безопасности», он хорошо понимает, как глупо идти против Достоевского. Гоголь пожимает плечами. — Ты можешь, конечно, — конечно нет, и они оба это знают, — но разве тебе не хочется выбраться из этой душной комнаты и подышать свежим воздухом? Сигма действительно не помнит, когда последний раз покидал номер. Все свободное время он посвящал учебе, всем необходимым его снабжал Гоголь, и выходить наружу не было никаких причин. Он смотрит на стопку прочитанных книг, аккуратно сложенную на подоконнике, смотрит в окно и видит медленный танец хрупких снежинок. Сегодня канун Рождества, вспоминает он, люди не сидят в этот день без дела. Он бы вышел на улицу завтра вечером, прошёлся по украшенным улицам, заглянул в сияющие лица людей и почувствовал тот дух Рождества, о котором говорят в фильмах. — Не перегружай так свой маленький мозг, — смеется Гоголь, натягивая белую рубашку. Он смотрит на часы и восклицает, — Боже, только погляди! Половина одиннадцатого! — застегивает черно-белый жилет, с прищуром смотрит на Сигму и губы кривятся в гадкой ухмылке. — Время ведь совсем не детское. Поторапливайся, крошка Сигма. Где там твоя пижамка? Эти слова Сигму задевают. Не настолько, чтобы позволить надменности сойти с лица, но достаточно, чтобы подойти к Николаю, разглядывающему пульт от телевизора, ткнуть пальцем в грудь, посмотреть снизу вверх на самодовольное лицо и прошипеть: — Не смей обращаться со мной как с ребенком. — Конечно, крошка Сигма, как скажешь, — усмехается Гоголь и кивает в сторону телевизора. — Продолжишь смотреть мультики или пойдешь со взрослым дядей делать плохие дела? Сигма бесится с его премерзких слов, выхватывает пульт и выключает телевизор в тот самый момент, когда принцесса заглядывает в зеркало, чтобы увидеть своего отца. Гоголь ехидно улыбается стоя в дверях и опершись на трость, смотрит странно, пугающе. Рука прячется за спиной, проходит сквозь шинель, и люстра в номере потухает. Теперь темная фигура Николая под слабым светом в коридоре кажется еще более угрожающей. Он протягивает руку в красной бархатной перчатке: — Идем, нас ждет интересное приключение. *** В первую очередь им нужно было посетить один бар. Покинув мотель, они шли вдоль ярко украшенных улиц, мимо тематически обставленных витрин дорогих бутиков и приветливых вывесок уличных забегаловок, откуда доносились пряные ароматы свежей выпечки или национальной кухни. Пару раз Сигма останавливался, чтобы повнимательнее разглядеть снеговиков из пластика и манекенов, выряженных в Санта-Клауса перед какой-нибудь будкой с уличной едой. Стоя с открытым ртом, он с восторгом смотрел на маленький уличный каток, наблюдал и за людьми, что медленно перебирали ногами, словно впервые встали на коньки, и за теми, кто кружился в воздухе, а после мягко приземлялся на одну ногу, расправив руки, и продолжая катиться свободно и завораживающе. — Сигма! — окликнул его Николай, что уже успел затеряться среди голов. Подойдя ближе, он чуть склонился, чтобы быть с Сигмой на одном уровне. — Я думал, ты потерялся. — Нет, все в порядке, — замотал Сигма головой. — Я просто засмотрелся. — Вот как, — понимающе улыбнулся Николай и взглянул на каток. — Это нормально. Детям сложно концентрироваться на важных вещах, а все новое их отвл- Эй! С воплем и смехом он отскочил в сторону после удара Сигмы. Николай потер плечо, удивляясь тому, какая у этого юноши все же тяжелая рука. Сигма еще пыхтел некоторое время, грозя ему пальцем, и убедительно прося, нет, требуя, чтобы Николай перестал называть его ребенком. Гоголь же, конечно, и не думал останавливаться. — Ладно, ладно, — выставил перед собой руки Николай, — идем уже, время — деньги, — он указал на запястье, на котором не было никаких часов. Еще пару раз Сигма терялся где-то в толпе, отвлекаясь на витрины с игрушками и украшенные елки, разбросанные по улицам то здесь, то там. Он, краснея, отводил глаза, читая во взгляде Гоголя насмешку. Вот только она не казалась гадкой. Это было чистое восхищение его наивностью. В итоге, Гоголь предложил Сигма держаться за край его плаща, чтобы, если он снова зависнет перед очередным магазином, Николай не потерял его из виду. После этого заинтересованность Сигмы переключилась на самого Гоголя. Рассматривая витрины с дорогой одеждой, он крепче сжимал ткань плаща, удивляясь тому, какой плотной она оказалась. Сам Сигма надел поверх привычной одежды теплое пальто, но Николай… Плащ неаккуратно сползал с одного его плеча и понять, как он в таких условиях еще не промерз до костей, было сложно. Сигма бы спросил, но Гоголь завернул куда-то за угол, в темный переулок. Юноша, с грустью осознав, что яркий свет гирлянд остался позади, спустился вслед за Николаем в подвальное помещение. И вот они уже около десяти минут стоят в полупустом баре, дожидаясь человека, который должен был им помочь. Николай запрокидывает очередной шот водки, громко обсуждая что-то с незнакомым и достаточно опьяневшим мужчиной, сидящим на соседнем стуле, пока Сигма, положив подбородок на барную стойку, обреченно разглядывает блестящие бутылки с дорогими напитками. Он не уверен, что хочет пробовать что-то из этого. Скорее предпочтет горячий чай или какао, может даже крепкий горький кофе, аромат которого утром еще долго стоит в номере после ухода Николая на работу. Он оставляет Сигме немного песочного печенья, которое покупает каждый раз себе на завтрак. Тихим кашлем бармен привлекает их внимание и взглядом указывает на скрипучую дверь, которую шумно захлопнули. Невысокий мужчина с выпирающим животом оценивающе оглядывает Гоголя, а после, ухмыляясь чему-то своему, поправляет тугой черный галстук и садится за столик в темном углу. Мужчина сразу же вызывает у Сигмы недоверие, словно от того исходит темная аура человека, способного совершить что-то плохо не моргнув и глазом. Поэтому юноша вновь крепко хватается за плащ Николая, не поднимая глаз, чтобы не встретиться с ним взглядом. Может его пальцы слегка дрожат, сминая плотную ткань, но он не собирается бежать или прятаться. Ему всего лишь нужен рядом кто-то, с кем будет чувствовать себя чуточку безопаснее. И, наверное, он сошел с ума, если этим человеком для него стал Николай Гоголь. Упав на шатающийся стул, Гоголь закидывает ноги на стол и складывает руки на животе. Его поза расслаблена и непринужденна, носки ботинок, словно маятник, вторят такту песни, давно ставшей рождественским гимном. Сигма садится за тот же стол, ненавязчиво подвигаясь ближе к Гоголю, на секунду забывая, где находится, когда Мэрайа Кэри вторит припев своей песни. В это время хозяин заведения складывает руки на столе в замок и разглядывает своих гостей. В частности его интересует экстравагантный иностранец в вычурном прикиде. Японец позволяет себе бросить язвительный комментарий на счет неуместности хэллоуинского костюма в такой чудесный праздник. На что Гоголь серьезно говорит, что на их родине все так наряжаются. Сигма не знает, так ли это, но что-то подсказывает, что Николай несет несусветную чушь. Но хозяин поражает их своей впечатлительностью и начинает расспрашивать Николая и о других удивительных традициях его родины. И Гоголь продолжает пичкать его глупыми выдумками, которым тот охотно внемлет. Широкоплечий мужчина подходит к их столику с подносом, на котором аккуратно расположились три стакана с янтарной жидкостью. Сигма не уверен, но, кажется, это называют «коньяк». Когда бармен ставит стакан перед ним, юноша сперва принюхивается, отмечая вероятную горечь и терпкость напитка, но коснуться не успевает. Николай без стеснения залпом осушает стакан, с причмокиваем нахваливая напиток. Вздыхая, Сигма откидывается на спинку стула, лишь в пол уха слушая, как мужчины обсуждают праздничную суету на улицах города. — Вы абсолютно правы, — смеется Николай, снимая цилиндр, — все это коммерция. В этих праздниках не осталось ничего святого: ни души, ни искренности. — Похоже, вы любите этот праздник, — подмечает японец. — Ну а как иначе! — разводит руки Николай. — Люди носятся по улицам в поисках подарков, насквозь пропитанные праздничным настроением, накрывают богато застолье для гостей, напиваются вусмерть, а потом спят без задних ног, — он складывает руки под щеки и закрывает глаза, притворяясь спящим на плече Сигмы. По спине последнего бегут мурашки. Сигма понимает, как близко находился к Николаю и чувствует нечто странное, словно кто-то тяжелым ботинком давит на грудь. Николай открывает глаза, и сапфир блестит в тусклом свете желтых гирлянд. — Кстати о снах, — его голос непривычно серьезный, но вкрадчивый, от чего Сигма ежится. — Мы ищем одного человека. Песочника. Может, знаете такого? Хозяин ехидно скалится, обнажая золотые клыки. Он знал к чему все идет. — Возможно, — вальяжно откидывается он на спинку стула. — Этот парень не любит светиться. — Понимаю, — кивает Николай. Он поднимает со стола цилиндр, переворачивает и опускает в него руку, несколько секунд рыская внутри. По мере того, как рука погружается все глубже и глубже, брови японца поднимаются все выше и выше. Он удивлен, но не так, чтобы обозвать Николая колдуном или монстром. Теперь он точно понимает, кто его гости. Он знает таких, как они. И не боится. Наконец Гоголь вытаскивает руку с крупной пачкой денег, которую бросает хозяину. Сигма тяжело вздыхает, отмечая его позерство, осуждающе качает головой, но ничего не говорит. Никто не любит показушничать так, как Николай Гоголь. Мужчина смотрит по сторонам, смеется и осторожно прячет пачку во внутренний карман зеленого пиджака. — Такие как он предпочитают тихие места, — полушепотом продолжает японец, — где-то в лесной чаще. Желательно в маленьком двухэтажном домике с дымоходом. Хозяин подмигивает, и Николай расплывается в хищной улыбке. Бросает еще одну пачку. — Так уж вышло, что у меня есть адрес, — он протягивает Николаю визитную карточку адресом одной пекарни на окраине города. — Если идти отсюда все время на восток, можно встретить такой домик. Дело оставалось за малым. Они благодарят хозяина, коротко прощаются и покидают бар. — Мы действительно пойдем в лес? — спрашивает Сигма, выходя на светлую, суетливую улицу. — Да, — кивает Николай, поправляя плащ. Он видит смятение на лице Сигмы и приторно-сладким голосом говорит, — ну, чего ты хмуришься? Разве тебе не весело? — Нет, — резко отвечает он, отворачиваясь, — не весело. Мы могли бы сидеть в тепле, смотреть… — Мультики? — в этом голосе столько язвительности, что Сигма начинает переживать за его желудок. — Хотя бы их, да, — говорит он тихо. Они стоят еще несколько секунд, пока Николай не возобновляет путь вдоль улицы. Сигма печально отмечает про себя, что сделать уже ничего не сможет, и им придется еще несколько часов потратить на поиски какого-то там Песочника, о котором он, конечно же, ничего не знает, ведь Гоголь посчитал более верным решением оставить юношу в неведении. Злило ли это Сигму? О, да, разумеется. Но раздражение как рукой сняло, когда Николай скатился по перилам, а Сигма сбежал по ледяной лестнице вслед за ним, после чего Гоголь, схватив юношу за руку, потащил к какой-то будке с уличной едой. Тайаки действительно помогли Сигме остыть и согреться. Это не песочное печенье, подумал Сигма, но тоже очень-очень вкусно! *** — Ладно, хорошо, — проглатывая последний кусок угощения, говорит Гоголь. — Но чисто логически. Ты появился здесь три года назад, верно? — Сигма кивает. — Верно. А что это значит? — Фто? — продолжая жевать, спрашивает Сигма. Раздается очередной выстрел, нарушающий лесную тишину, и где-то в кустах слышится стук упавшего замертво тела. Николай перезаряжает револьвер. — Это означает, что тебе три года. Следовательно — ты все еще ребенок. Сигма обреченно вздыхает, стуча свободной рукой по своей ноге. — Фофе неф! — он проглатывает кусок. — Это совершенно не так! То же самое можно сказать о любом персонаже книги. Если автор говорит, что ему сорок — значит сорок. И возраст его не отсчитывается с момента его появления на странице. Он хмурится и отворачивается, не желая продолжать этот глупый диалог. — Тогда, сколько тебе? — не унимается Гоголь. — Не знаю, — бросает то, откусывая печенье. — Мофет двасать, может двасать пяф. — Двадцать пять — это перебор, — смеется Николай и убирает руку в плащ. Громкое эхо выстрелов уже давно привлекло внимание банды, что нагло пряталась в этих холодных местах от правосудия, но Николай Гоголь был рожден, чтобы помочь этим людям отпустить свое прошлое и принять свободную вечность. Вечность свободного горения на адском костре. Федор говорил, что все грешники попадают в ад. И Николай раз и навсегда решил для себя, что водрузив на плечи бремя праведного освободителя, он отчистит свои руки от крови. От плюсов к карме еще никто не отказывался. Хоть это и лишено всякого смысла для прошлого Николая, сегодняшний готов выпустить все патроны, что хранились у него… Что ж, очевидно, он не хочет, чтобы посторонние знали, где. Выстрел, и очередное тело падает с дерева. Сигма дышит на свои руки, перешагивая через труп, всеми силами сдерживая рвотные поpывы. Неужели Гоголь настолько привык к этому делу, что совершенно не чувствует ни угрызения совести, ни отвращения? Сигма смотрит на него искоса, на его кривую, точно сумасшедшую улыбку, в его блестящий в свете пробивающейся сквозь тучи луны глаз. Он не может понять этого человека, и не уверен, что хочет этого. Гоголь сложный человек не только для понимания, но и в общении. Нести бред, задавать вопросы, не имеющие никакого смысла и вводить Сигму в заблуждения, а после неистово хохотать, было чем-то вроде его постоянного развлечения. Чем Сигма так провинился, что стал объектом развлечения клоуна — вопрос. Он слишком слабый? Слишком наивный? Возможно. Но это нисколько не отменяло наличие у него нервных клеток, которые разрушались с невероятной скоростью, стоило лишь Николаю открыть рот. — Хей, — зовет его Гоголь. — Как думаешь, сколько их там? — Не знаю, — пожимает плечами Сигма, когда в дали показывается невысокий, в два этажа дом. Он вновь смотрит на Николая и понимает, что улыбка до этого была еще более менее сносной. Очередной выстрел, очередное упавшее замертво тело, и Николай убирает револьвер, чтобы блеснуть в лунном свете лезвием ножа. Они останавливаются у входной двери. Николай протягивает нож Сигме, и тот делает шаг назад. — Зачем? — Не хочешь? — Нет? — Почему? — Я не стану никого убивать. — Да брось. — Я не стану, Гоголь, — Сигма отворачивается, скрестив руки на груди. — Не глупи, — просит Николай. — Он всего лишь для самозащиты, — он улыбается, когда Сигма поворачивает голову и смотрит на него. — Это не считается убийством, если ты защищаешь свою жизнь, верно? Как ни странно, это имеет смысл. Сигма не хочет помереть от рук одного из этих моральных уродов. От пуль его это не спасет. Но для таких случаев и нужен Николай. Гоголь подходит ближе к деревянной двери и внимательно ее осматривает. — Проверь, — говорит Сигма, выглядывая из-за его плеча, чтобы тоже посмотреть на дверь, — может она откры- Но договорить не успевает. Николай бьет ногой чуть ниже замка, и дверь распахивается, ударяясь с той стороны о стену, оставляя заметную ссадину от ручки. Ждать не приходится, и из-за мебели начинается пальба. Сигма прячется за стенкой, прижимая нож к груди. Окно радом с ним разбивается с треском, и крохотные осколки отлетают в разные стороны. Николай стягивает с плеч плащ. Пули касаются ткани, но не вылетают наружу. Сигма слышит приглушенные стоны, которых становится все меньше, и меньше. Когда лес вновь погружается в тишину, юноша заглядывает внутрь через окно, хрустя блестящими крошками под ногами. Комната залита темной и густой кровью, что медленно растекалась по деревянному настилу, столам и шкафам. — Двенадцать, — говорит Николай, набрасывая плащ на плечи, грустно вздыхая. — Что? — растерянно спрашивает Сигма. — Двенадцать идиотов, которых мы сегодня спасли, — он входит в дом, перепрыгивая через один из трупов. — А ведь их могло быть куда больше. Гораздо больше. Идем, крошка Сигм! — кричит он с лестницы. Поджав губы, Сигма идет вслед за ним, обходя тела и смотря под ноги, чтобы ненароком не промочить ноги в багровой луже. — Может наверху есть еще кто-то? — спрашивает он, догоняя Гоголя. — Конечно, есть, — смеется Николай, осматриваясь по сторонам. Он, вдруг, замирает на месте выставляя руку, и, приложив палец к губам, шикает. Сигма слегка тушуется. У него мурашки от этого места. Зная, что каждый в этом доме желает их убить, Сигма чувствует себя до ужаса уязвленным, понимая, что даже за спиной Гоголя не будет в безопасности. Среди всех четырех дверей на этаже, Николай замечает, что открыта лишь одна. Она словно зовет их, словно манит, приглашая войти в нее как можно скорее. Заведя руку за его спину, Николай подталкивает Сигму вперед. У того сердце в пятки упало. Он смотрит напугано, почти дрожит и мотает головой. Он туда не пойдет. Он не дурак. Чего не скажешь о Николае. Вот пусть сам и рыскает по комнатам. — Не бойся, крошка Сигма, — улыбается он сладко. Но Сигма ему не верит. Он продолжает стоять как вкопанный, прижимая нож к груди. — Я буду рядом. Обещаю, все будет хорошо. Сигма жмурится и сглатывает вязкую слюну. Гоголю нет смысла подвергать его опасности. Камуи не простит. Чтобы поскорее убраться из этого места, Сигме придется в очередной раз пойти у него на поводу. Он идет по ворсистому ковру, слыша лишь скрип половиц под ногами. Ноги кажутся тяжелыми. Затаив дыхание, он оборачивается, чтобы с ужасом осознать, что Николая нигде нет. Ему хочется остановиться, развернуться и сбежать. Но он не должен отступать. Это их миссия. Общая. Гоголь не оставил его. Разумеется, нет. Поэтому Сигма продолжает медленно красться по скрипучему полу к темному проходу, едва заметному сквозь приоткрытую дверь. Он осторожно кладет руку на ручку и кривится, когда петли неистово кряхтят. Сигма судорожно вздыхает, входя в темное помещение. Его глаза метаются из стороны в сторону. Он замечает три односпальные кровати, один комод, на котором небрежно валяется оружие, а рядом, кажется, может разглядеть несколько таблеток странного происхождения. Одна люстра, два окна, и Сигма в панике вспоминает, что забыл о самом главном. Но он не успевает обернуться, когда слышит, как за ним захлопывается дверь и тяжелая рука зажимает его рот. — Где клоун? — рычит знакомый голос, когда холодное лезвие касается шеи Сигмы. Он, насколько может, поворачивает голову, и брови его опускаются к переносице, когда два золотых клыка блестят в темноте. — Прямо за тобой! — раздается веселый звонкий голос. Японец кричит от боли, когда Гоголь всаживает нож ему в висок. Мужчина падает, неистово орет, обхватывает себя дрожащими руками, но ничего не может сделать. Чувствуя накатывающую тошноту, Сигма собирается уйти, но Гоголь не позволяет, крепко держа за предплечье. Он смотрит на бьющееся в конвульсиях тело с насмешкой, а на Сигму с гордостью. Но Сигму это вовсе не радует. Он прикрывает глаза, старается думать о чем-то другом, чтобы не слышать этого крика. Подарки, игрушки, снег, гирлянды, снеговики, теплый ужин, угощения, Гоголь… Чертов Гоголь! Он все так же держит Сигму, не дает ступить и шагу, в то время как струйка крови прибивается к его клоунским туфлям. Японец наконец замолкает. Гоголь подходит к телу, пихает его в бок, чтобы тот перевернулся на спину, и достает два ножа: один из головы, другой из живота. С ясной улыбкой он протягивает второй нож Сигме окровавленным лезвием вперед. Сигма берет его несмело, кончиками пальцев, и сразу же перехватывает за рукоять. Ему жаль, что он стал причиной мук этого человека. Но он не виноват! Как и сказал Гоголь — только самооборона. Когда Николай вышел из комнаты, Сигма побежал за ним. — Может, тот человек, что нам нужен за одной из этих дверей? — Песочник? — спросил Николай, спускаясь по лестнице. — Не, — протянул он. — В этих комнатах пусто, — спустившись на первый этаж, Гоголь подошел к двери под лестницей. — Дост-кун сказал, что это отвратительный, жалкий и мелочный человек. Видишь всех этих людей? — он указал на трупы. — Им не повезло оказаться теми, кому он не доверяет. Сигма в ужасе содрогнулся. Вот почему Николай был уверен, что здесь еще полно людей. — Они в подвале? — тихо спросил он. Николай кивнул и открыл скрипучую дверь. *** Положив руку на бинтованный лоб, Гончаров устало вздыхает. — Разве Господин не предупредил тебя, что этот человек нужен нам целым? — Ну-у, — отведя взгляд в сторону протягивает Гоголь. — Я забыл. Но смотри! Он жив и здоров! — Почти, — шикает на него Сигма, затаскивая окровавленное тело в комнату. Полуразрушенная больница в одном из захудалых районов предпраздничной Йокогамы внушала ужас и тоску. На машине, а точнее сказать развалюхе, найденной у лесного дома, они проехали через весь город, и Сигме удалось еще раз насладиться видом украшенного города. Яркие огни, счастливые лица людей и смех сейчас казались такими далекими. Вокруг него лишь голые стены, битые окна и пыльная мебель, коснувшись которой можно подхватить, наверное, одну из смертельных болячек. Он ежится, сильнее закутываясь в пальто, дышит на покрасневшие руки снова и снова, и молится всем Богам, чтобы покраснели они от холода, а не крови убитых им людей. Преступников, повторяет про себя, эти люди подлые преступники, заслуживающие смерти. Так сказал Гоголь. И в данной ситуации Сигма ему охотно верит. — Очнулся, — говорит Николай, нависая над телом, когда то начинает издавать кряхтящие звуки. Подхватив его за одну руку, он помогает человеку подняться. — Прости, Песочник, кажется, я сломал тебе обе ноги. Но не волнуйся, — Николай усаживает того на стул, и Иван привязывает податливое тело к спинке и ножкам. — Они тебе больше не понадобятся. — Ты кто? — хрипло спрашивает Песочник. — И ты, — смотрит на Ивана, а после на Сигму. — Ты тоже. Кто, блять, такие? — Я святой Лука, а это пророк Моисей. — Гоголь, — успокаивает его Гончаров, — перестань. Николай сначала смеется, но через секунду же замолкает и принимает серьезный вид, замечая осуждающий взгляд Сигмы. Так он думает, хотя на деле Сигма просто не знает, как себя вести. Прежде он не находился по ту сторону пыток. Пытали его, и часто. Но он сам никогда не причинял людям зла. Намеренно. Теперь Сигма только надеется, что Гоголь не вручит ему нож со словами «Вперед, крошка Сигма!» и не подтолкнет к задыхающемуся Песочнику. Николай о чем-то спрашивает заложника, щелкает у него пальцами перед глазами, встряхивает за плечи, бьет по щекам и смеется его убогости. Сигма не хочет за этим наблюдать. Он поправляет воротник пальто и вдруг замечает странную ширму, моментально понимая, что за ней находится. — Отодвинь ее, — подойдя ближе, просит Гончаров, и Сигма слушается. Слушается из страха. Об этом человеке ему не известно ничего, кроме имени. И даже его он узнал только полчаса назад. Как и о сути их миссии. Сигма отодвигает ширму, за которой стоят больничные койки. На на одной из них, укрытый теплым одеялом, лежит незнакомый Сигме мужчина. Но судя по рассказу Гоголя, его имя — Александр Пушкин. — Эй, Песочник, смотри, — говорит Николай, стоя за спиной заложника и держа его за подбородок. Красной перчаткой он указывает в сторону койки. — Видишь огромную тушу? Это мой друг. А твоя способность подпортила ему жизнь. Будь добр и окажи услугу, — он тепло улыбается, задирая чужую голову так, чтобы смотреть японцу в черные глаза, — разбуди его. Песочник плюет ему кровью в лицо. Сигма кривится от этого вида и отворачивается. Николай все так же улыбается. Отпустив японца, он вытаскивает платок из шляпы, вытирая лицо. — Минус один фокус, — говорит Гоголь, выкидывая платок. Встав перед заложником, что глядел на него исподлобья, спрашивает Ивана. — Насколько целым он нам нужен? Посмотрев на Сигму, Гончаров ответил: — Господин сказал, что ему нужно оставаться в сознании. — Хорошо, — оскалился Николай. Удар в челюсть. За ним еще один. И еще. Николай избивал Песочника с маниакальной улыбкой, желая показать, как сильно он был оскорблен этим омерзительным, подлым и низким жестом. Сжав черные волосы в кулак, он тянет японца, смотрит в его заплывшие глаза и хихикает, когда свет зажженной настольной лампы дает ему возможность насладиться кровавым месивом на физиономии ублюдка. Еще один удар, и Николай удовлетворенно выдыхает. Он смотрит на Сигму, и тот поражается тому, насколько спокойным выглядит Гоголь. — Твой выход, крошка Сигма, — тихо говорит Николай. И словно это не он смеялся как псих буквально пару мгновений назад. Но Сигму радует, что применять физическое насилие ему не придется. Его дело — коснуться этого человека и узнать о его способности. Николай вновь оказывается позади заложника. Сигма стоит перед ним, неуверенно то поднимая взгляд на Гоголя, то отводя в сторону. — Не бойся, он не укусит, — снимая шляпу, смеется Гоголь. — Я позаботился. Глядя на обезображенное лицо, выглядывающее из-под челки, Сигма чувствует подступающую тошноту. Нет, не от отвращения. От жалости, страха и стыда, что является частью всего этого. — Если бы ты знал, что он сделал, — говорит сидящий на одном из кресел у обеденного стола, Гончаров, — ты бы не жалел его. Сигма потупил взгляд. — Он отравил Пушкина своей способностью, — тихо сказал он. Это все, что ему известно. — Но вот загвоздка, — оперевшись одной рукой на спинку стула, который тут же издал противный скрип, говорит Николай, — хочешь знать, как он это сделал? — Ты должен был сразу ему рассказать, — вздыхает Гончаров. — Я и сам хотел бы услышать ее из уст свидетеля, — положив руку с шляпой на сердце, улыбается Николай. — Меня там не было, — хмурится Иван, но голос его звучит спокойно. Если бы Сигма не видел его лица, то и не подумал, что тот раздражен. — Не должно было быть. Господин поручил это задание целиком и полностью Пушкину. Но дурак не справился, — скрестив ноги и расслабившись в кресле, он продолжает. — Господин прознал об эспере, что использовал свою способность в качестве рычага давления на шайку, в которой был всего лишь шестеркой. Но погрузив в вечный сон главаря, смог обеспечить себе место во главе банды. Было установлено, что смерть прежнего босса наступила от обезвоживания организма. Посчитав, что такая способность будет полезна, Господин отправил Пушкина договориться с эспером. Тот радушно принял предложение. На следующий день Пушкин должен был познакомить их с Господином, то есть встретить песочника и отвезти на место встречи. Но его ожидал совсем не теплый прием. Они связали его и силой заставили проглотить всю отравленную еду, запихивая в глотку кожуру от фруктов и раздробленные куриные кости, — он смотрит Сигме в глаза. — И кто знает, что еще взбрело бы им в голову, если бы я не решил проследить за этим беспечным идиотом. Услышанное поразило Сигму. Он снова взглянул в уродливое лицо этого человека. Этого преступника. Что крысы, что небожители — обе организации могли похвастаться списком с куда более жестокими преступлениями, чем грабеж и запугивание стариков. Но никто из них не издевался над людьми ради удовольствия. Разве что Гоголь. Но о его мотивах Сигма хотел думать в последнюю очередь. Если говорить мягко, он чокнутый. Если откровенно… Он смотрит на Сигму с наслаждением. И это очевидно совершенно ненормально. Ему нравится видеть, как жалость сменяется презрением, как мечутся его глаза, в панике пытаясь ухватиться хоть за что, как рушится его система ценностей и мир, который он сам себе вообразил. — Такова жизнь, — пожимает плечами Николай, а после хлопает в ладоши. — Ну что, начнем? Гончаров, подперев ладонью подбородок, смотрит на две высокие фигуры. Он знал, как работают их способности, но не совсем понимал, как они собираются вытаскивать информацию, если японцу ничего от Сигмы не нужно. Сигма брезгливо касается пальцами влажной от крови и пота руки. — Похоже ему больше не интересно, кто мы. — Это все глупый рассказ Гончарова, — бурчит Гоголь. — Ты же сам его вынудил? — вскидывает бровь Сигма, на что Николай только мычит, но ничего не отвечает. Он показушно вытаскивает из шляпы колоду карт, и Сигма с Иваном одновременно закатывают глаза. — Тяни карту, — протягивает он веер Сигме. Тот аккуратно вытягивает и смотрит на лицевую сторону. Шестерка пик. Николай приставляет дуло пистолета к затылку японца, который вздрагивает то ли от страха, то ли от боли, ведь Гоголь несколько раз стучит металлом по темечку. — Скажи мне, Песочник, что за карту вытянул мой друг? Настоятельно рекомендую дать правильный ответ. Гончаров, наконец, понимает, в чем состоит их план. Посчитав это весьма хитрой затеей, он одобрительно улыбается. Японец же выглядит напряженно. Его трясет от холода и боли, он дышит тяжело и смотрит на Сигму, словно на злейшего врага. В его выпученных глазах читается призрение и злость. Но Сигму они не волнуют. Он хочет закончить с этим, вытащить Пушкина из дремы и вернуться в теплый номер. — Ну же, не томи, — стонет Николай, снова стуча по его голове револьвером. — Ты ведь знаешь. Просто скажи. Сглатывая, Песочник шипит: — Шестерка пик. Комната погружается в тишину. Гончаров щурится, чтобы разглядеть выражения их лиц, но свет одной несчастной лампы не сильно помогает. Сигма с Николаем несколько секунд смотрят друг на друга, ожидая. И Сигма, наконец, кивает. — Понял. — Отлично! — вскидывает руки Николай. — Я знал, что это сработает. Говорил ведь: мы отличная команда! — Не говорил, — мотает головой Сигма. — Не может такого быть, — задумчиво тянет Николай. — Вы закончили? — спрашивает Гончаров. — Нет, — отвечает Сигма. — Мне нужно больше информации, чтобы понять ситуацию в целом. — Хорошо, — кивает Николай, — снова залезая в шляпу. — Что же я вытащу на этот раз? Что же это, что? Сигма впадает в ступор, когда Гоголь заходится пронзительным смехом. Иногда Сигме кажется, что голос этого человека и мертвого поднимет. — Итак? — вновь спрашивает. — Что это? — Труп птицы, — бросает Песочник. Его действительно удивляет, что картинки с правильными ответами сами всплывают в голове. — Неверно! — смеется Гоголь, и птица вдруг расправляет крылья и взлетает к потолку. Недолго ища выход, она, наконец, ныряет в разбитое окно и скрывается во мгле. — Она живая! — констатирует очевидное он. Отвратительный фокус, думает устало Гончаров. Но техника исполнения заставляет задуматься. У него будет время поразмыслить, как ему это удалось. Сигма кивает. — Еще один раз. — Последний, да? — спрашивает Гоголь и, получив очередной кивок, наклоняется ближе к японцу. — Скажи-ка мне, — говорит достаточно громко, чтобы и Сигма его наверняка услышал, — о чем прямо сейчас думает Сигма. И на щеках Сигмы вспыхивает румянец. Ему нечего стыдится. Мысли его до банального просты, совершенно обезличены и незамысловаты. Но именно сейчас его губы дрожат, а в голову лезут неприятные воспоминания и множество событий, которые он пережил за те три года, что скитался по пустыне. Для Песочника задание это слишком громоздкое: сосредоточиться на одной конкретной информации он не сможет, что затянет процесс их обмена. Поэтому Сигма делает глубокий вздох и сосредотачивается на одной конкретной мысли. Сплюнув кровь, Песочник хриплым голосом говорит: — Что ты заносчивый индюк, из-за которого он проведет здесь всю ночь и проспит Рождество. — Всего-то, — разочарованно фыркает Гоголь. — Я надеялся услышать что-то более интересное, вроде, почему вдруг встречаешь меня сидя на коленях, и всякое такое. Подобные заявления сбивают Сигму с ног, и он чувствует жгучее желание срочно оправдать себя перед людьми, которых только встретил. Ему совершенно не хочется производить такое первое впечатление. — Все было не так! — машет он свободной рукой, обернувшись к Гончарову. — Просто недоразумение. — Мне нет до этого дела, — постукивая пальцем по обивке кресла, говорит Иван. — Лучше скажи, ты хотел отпраздновать Рождество? Взгляд у Ивана странный. Сигма не может его разобрать. Вроде лицо не отражает никаких эмоций, только ледяное спокойствие, но в то же время проскакивает тень удивления и чего-то еще, чего Сигма уловить не может. — Нет, — выпаливает он. Но после мнется и сознается, — то есть да. Но, не совсем. — Будь конкретнее, пожалуйста. Уставившись в пол, Сигма старается собрать мысли в кучу. — Я лишь хотел… Хотел как в тех фильмах, что показывал Гоголь, нарядить ель и съесть праздничный ужин, — голос его становился тише с каждым словом, но Гончаров все же смог их расслышать. — Разве это плохо? — Вовсе нет, — качает головой Иван. — Только на нашей родине празднуют не совсем Рождество. Да и в Японии он имеет совсем другое значение, — встретившись с недоумением в глазах Сигмы, он осуждающе обращается к Гоголю. — Ты совсем ему ничего не рассказываешь. — Когда? — жмет плечами Николай и указывает револьвером на кисть руки. — Я же работаю на проклятых бюрократов сутки напролет. Ну да, конечно. Ведь это не он забрасывает Сигму кучей бесполезной информации, когда можно посвятить вечер чему-то более важному и интересному. Рассказать о приближающихся праздниках? Ну, что вы? Лучше он в очередной раз процитирует своего босса, а после завалится спать. В чужом номере. Хотя есть свой. С удобной постелью. Глупый Гоголь. Сигма вновь бесится из-за него. И очень расстраивается, ведь теперь мысли о празднике не кажутся такими теплыми и яркими. Все в комнате это игнорируют. И это уже не имеет значения, ведь у Сигмы теперь достаточно информации, чтобы снять эффект способности Песочника. Когда он разрывает контакт с японцем, Гоголь чуть ли не подпрыгивает. — Мы можем убить его? — спрашивает с энтузиазмом. — Нет, даже не вздумай, — отрезает Сигма. — Если убить владельца, жертва застрянет во сне навсегда. Даже, если поймет, как из него выбраться. — И что же тогда? — поникнув, жалобно спрашивает Гоголь. Его совершенно не порадовало такое заявление. Обернувшись к подошедшему Ивану, Сигма стал загибать пальцы. — Для начала вода, затем свежая кровь эспера. — Этого у нас в достатке, — усмехается Гоголь. — Нет, свежая, — поясняет Сигма, — чтобы она из раны сразу попала в воду. Пары капель хватит. — И что потом? — подойдя с кувшином воды, спрашивает Гончаров. — А потом кто-то выпьет это и уснет, как Пушкин, — сказал он, и Николай с Гончаровым переглянулись. Он понимал, что звучит это рискованно, но иначе спасти Александра они не смогут. — Нужен кто-то, кто хорошо знаком с ним, или хочет увидеть его, чтобы сны могли переплестись. Достаточно просто быть рядом и думать об этом человеке. — Я не пойду, — сразу же говорит Гончаров, вручая кувшин Гоголю. Не успевает второй что-либо возразить, как он продолжает. — Господин поручил это дело вам двоим, вы и разбирайтесь. — Я тут при чем? — хмурится Сигма. — На месте тебе будет куда проще объяснить, что и как делать, — вскидывает бровь Иван, — или хочешь поделиться с ним информацией? Глядя на потянутую руку Николая и его лукавый оскал, Сигма делает шаг назад. Один Бог знает, что решит вытащить из его головы этот сумасшедший. Острым ножом Николай оставляет глубокий порез. От боли японец вскрикивает и мечется на стуле, но Гоголь крепко держит его за волосы, подставив кувшин под подбородок. Четыре капли тихо падают в воду и тут же растворяются, не оставляя и следа. Сев на больничную койку, Николай отпивает сразу из сосуда, после чего передает его Сигме, который повторяет его действия. — До встречи на той стороне? — улыбается Николай. Сигма кивает и закрывает глаза. Проходит минута, за ней еще две. Но ничего не происходит. И Сигма решается разлепить глаза. Вокруг ничего. Ни койки, ни заложника, ни Гончарова. Пусто. Это может значить лишь то, что кровь действительно помогла им уснуть. Только не понятно, в чьем сне он находится. И где искать Гоголя? Сделав несколько неуверенных шагов, он оглядывается по сторонам, надеясь разглядеть в этой темноте хоть что-то, кроме собственных рук. Может, ему нужно сосредоточиться? Закрыть глаза и подумать о Гоголе? Сигма так и поступает. Зажмурив глаза, он думает о Николае, вспоминая сегодняшний день: как Николай смутил его своим глупым замечанием, как упал на диван и как встретились их глаза. По спине пробежали мурашки и он приобнял себя за плечи. Как же смущающее это было. Глупый Николай с его глупой маской и глупыми глазами цвета отражающих вечернее небо вод глубокого океана, в которых Сигма хотел утопиться. Лишь бы не оказаться в такой неприличной близости к нему вновь. — Следуй за белым кроликом, — раздается шепот. Сигма открывает глаза, судорожно оглядываясь, а после вскакивает и отпрыгивает, когда кто-то хватает его за ногу. — Какого черта? — ругается он, глядя на довольного Николая, что сидел на корточках. — Что ты делаешь? — Я что, напугал тебя? — смотрит так наивно, что Сигму в очередной раз передергивает. И ведь ему хочется верить. — Вовсе нет, — говорит Сигма, скрестив руки на груди. — Просто меня поражает, насколько противным ты можешь быть. Вот и все. Николай выпрямляется, насмехаясь над ним, и Сигма в очередной раз понимает, что для этого человека он не более, чем предмет для развлечения. И это бесит. — Ладно, — оглядывается Сигма, — где-то здесь должен быть проход в сон. — И что он себя представляет? Дверь? Камин? Портал? — Не знаю, — жмет плечами. — Он всегда разный. Николай указывает куда-то вперед себя, и, проследив за его пальцем, Сигме приходится напрячься, но он может разглядеть очень слабое свечение. Решив, что это именно то, что им нужно, они идут в его сторону. Перед ними вырастает высокое зеркало, отражение в котором выглядит совсем расплывчато. Позолоченное обрамление с цветочным узором тускло светится в темноте, и кажется, словно солнце, греет их кожу. Сигма вдруг замечает, что перестал чувствовать холод, который так досаждал ему наяву. Николай первым касается зеркала, и то, словно водная гладь, расходится рябью. Надавив чуть сильнее, он смог погрузить в него руку по локоть. Переглянувшись, он безмолвно приняли общее решение поторопиться. Ощущения были странными. Материя отражающей поверхности напоминала очень сухую и плотную, но все же воду. Она мягко огладила их тела и протолкнула вперед. В мир чистого воображения. Пейзаж перед ними предстает серым и унылым, но в то же время ярким и красочным. Не понимая, как две эти вещи могут одновременно уживаться на одной улице, Сигма с любопытством осматривается. Невысокие дома, которых он прежде никогда не видел, на фоне серого неба кажутся безжизненными, но их красота поражает воображение, а раскинувшиеся по округе деревья с пожелтевшей и покрасневшей листвой разбавляют эту картину свежими красками. Вот только улица была совсем пустой. — Санкт-Петербург, — с усмешкой говорит Гоголь. — Очень странный, но точно он. — Его родной город? Николай пожимает плечами. — Можно и так сказать. — Ты знаешь, где его искать? — Откуда мне знать? — вскидывает бровь Николай. — Город огромен. Можем побродить здесь, может, на что и наткнемся. Разве это не твое дело — знать все об этом месте? — Я знаю лишь о технической составляющей способности, — скрещивает он руки на груди, задирая нос. — А сон человека насквозь пропитан его чувствами и эмоциями. Все здесь зависит от устройства его внутреннего мира. — Так вот почему я вдруг почувствовал ужасную злость, — кивает сам себе Николай. Он прав. За любованием Сигма и не заметил, как сердце окутало что-то неприятное, что-то обжигающее. Злость и раздражение бурлили где-то внутри, но были запрятаны далеко в подсознании. Ведь эмоции эти совершенно ему не принадлежали. — Эй, крошка Сигма, — пихает его локтем Николай, — Это что? — он указывает на белое облако, быстро наступающее на них. — Снежная буря? — Переплетение снов, — напугано шепчет Сигма, хватая Николая за плащ. — Бежим! Иначе утянет в другой сон! Они бегут вдоль пустынных улиц, мимо серых домов, каждый раз оборачиваясь, чтобы понять, как все бессмысленно. Белая пелена догоняла их с неописуемой скоростью. Казалось, скрыться от нее невозможно. Сворачивать куда-либо не было смысла. Холодный туман проник под одежду, заставляя их вздрогнуть от отвратительного леденящего чувства. Земля под ногами медленно проседала, заставляя их спотыкаться до тех пор, пока не исчезла вовсе. Свободный полет Сигму совершенно не обрадовал. Раскрывшимися от удивления глазами он с ужасом наблюдал за Николаем, что смеялся, расправив руки. — Ты не в себе? — крикнул Сигма. — Ага, уже давно, — перевернувшись на спину, ответил Гоголь. — Спасибо, что заметил. — Мы можем умереть! — Умереть во сне? — прижал руки к щекам Николай. — Как невинно. Говорить с ним не было никакого смысла. Ему или плевать, или он смирился с неизбежным. И Сигма не желает знать, о чем думает этот клоун. Вдруг еще и сам с ума сойдет. Когда белый туман расступается, они, наконец, могут видеть заснеженную землю. Сигма обнимает себя за плечи и закрывает глаза. — Пришло время для фокуса! — восклицает Гоголь, хватая того за плечо. Ткань плаща ложится ему на голову и… Ничего. — Н-не получится, — дрожащим голосом говорит Сигма. Про себя он корит собственную глупость. Конечно, Николаю нечего было бояться. Он надеялся на свою способность. Вот только есть одно «но», — способности в этом мире не работают. После короткой паузы, Гоголь кричит: — Ты должен был сказать об этом сразу! — Я забыл? — Меня спрашиваешь? И они оба погружаются в снег. Холодные объятия встречают их достаточно радушно. Повисшую тишину нарушает вынырнувший из сугроба Гоголь. Сделав глубокий вдох, он улыбнулся. — И правда, — хлопнул по рыхлому снегу, — как на подушку. Эй, Сигма, ты как? — но в ответ тишина. — Крошка Сигма, ты еще жив? — Встань с меня, дурак, — хриплым голосом просит Сигма, стуча кулаком по его спине. Николай вскакивает и тянет его за руку. Сигма откашливается, успокаивая дыхание, пока Гоголь отчищается от снега. Они оказались на белой поляне. Высокие холмы покрыты блестящим снегом, а по небу плывут розовые облака, больше похожие на сахарную вату, пока медовое солнце тепло улыбается и слепит глаза. — Иди сюда, Сигма! Николай стоит на вершине одного из холмов, рассматривая причудливые деревья. С их веток свисают конфеты, а вместо кустов стоят высокие огромные леденцы. — Как думаешь, они вкусные? — Пожалуйста, ничего не трогай, — просит Сигма, и переводит взгляд на открывающийся с холма вид. И вид этот поистине сказочный. Вдалеке, окруженный высокими стенами, виднеется город, над которым возвышается дворец, поднимающийся до небес и скрывающийся в перистых облаках. — Думаю, нам нужно туда, — указывает в сторону города Сигма. Ответом ему служит жалобное мычание, и Сигма вымученно стонет, пряча лицо в ладонях. Николай, решивший попробовать леденцы на вкус, приклеился к конфете.