Первая и единственная часть
13 ноября 2023 г., 04:05
Кажется, это была уже поздняя весна, когда на улицах становилось значительно теплее по сравнению с двумя-тремя неделями ранее, и, всё же, воздух не был ещё окончательно прогрет до летней жары, за которую многие так любили эту запоздалую пору — за то, что в ней чувствовался не кто иной как предвестник лета, — а, напротив: казался свеж и не особенно доброжелателен.
В этом самом воздухе стояло некое подобие осенней уязвимой прохлады, которой так и дышала природа, и которая трепала своим неугомонным ветром бегущие по поверхности водной глади, расплескавшиеся ручейки — всколыхивая в них воду мелкими их капельками и принося прохладу на другой конец города, донося до самой двери больницы, в которой лежала Катя.
Её болезнь пришлась на весьма холодный сезон. Месяцем позже простудись она под дождём и заболей — глядишь, всё бы и обошлось. Но пневмония, которую ей к несчастью «удалось» подхватить в эти дни надежды и печали, промучила бедную достаточно длинный срок.
И вот, близился день, когда пациентку должны были со счастливым известием выпустить на свободу, в преддверии которого ослабший за время болезни организм и разорванная в клочья душа, не знающая покоя, нуждались в человеке, который будет тебя согревать.
Своим присутствием и говорящим взглядом в слиянии покоя с безумием, охватившим границы зрачков, зияя самым что ни на есть волнующим переживанием. Вопрошающим и усмиряющим свою стихию во имя того, чтобы близкий человек как можно быстрее пошёл на поправку.
Досадные стены больницы, взрастившие в своих покоях немало тяжёлых болезней и известные скверным самочувствием своих пациентов и потухшим настроением с горькой поволокой в безрадостных глазах в отсутствии каких-либо надежд на чудо — или в ожидании ненастном его — наконец-то наблюдали, как два любящих человека смотрели глаза в глаза, находясь друг напротив друга, никак не испытывая возможности вдоволь наглядеться.
Да и никак не насмотреться им, пока есть такая возможность. Никак им не упустить допущенного момента, снизошедшей до них счастливой судьбоносной подати, когда, наконец, смилостивились над ними небеса и привели их к взаимному соглашению.
Катя тихо и скромно сидела, не нарушая тишины, с мужем, радуясь в глубине души оказанной им сердечной благодати, любуясь тем, как спадали на его лоб крошечные волосики, как блестели его широко раскрытые для неё глаза, как статен он был и в то же время как бережно и щепетильно относился к ней, держа в руках, а точнее — в руке, всё самое дорогое, что у него есть: её вырванную из сердца свободу, выпиленную оттуда стальным ножом, похороненную рядом с ним, ради Бога.
Катя тщетно улыбалась, хотя была ещё слаба, и в этой улыбке было столько всего: незаслуженного, по-видимому, ибо с чего он заслужил?
Вообще, все девушки были в его вкусе, думал он. Думал, пока не встретил Катю.
Она сразу поразила его своей добротой, чистейшими, как душа, прекрасными нежнейшими глазами, полуулыбкой, в которой читалось всё, и, конечно, её любовью к нему. Нерадивому.
Он ревнивым был до жути. И именно в его характере эта ревность читалась как благородное стремление обезопасить, отгородить близкого человека от возможности быть опутанным и закрученным без чести в грязные сети единичного обмана, пустого обещания и власти без меры. Митя был очень хрупок в отношении всего, что касалось его любимой женщины: он боялся, что она уйдёт к кому-нибудь другому, что она уже непременно — как ему виделось — тому принадлежит, что он — о ужас! — утерял в её жизни то ключевое значение, то законное место супруга.
Он боялся, что она больше никогда не станет его, и этот страх — детский, неразумный, обидчивый — сидел в нём, накапливаясь жгучей тайной, которая жалила, и жалила без разбору: однажды она ужалила и без того назойливую Ирочку, от которой он, не выдержав, наконец — скорее, даже не от неё, а к единственной, — сбежал, немедля, в больницу.
«Ты приходи ко мне каждый день...», — сказала тогда ему Катя, и он не смог не сдержать обещание. Заглянул тогда в её глаза, испугался, растерялся, обомлел, изумился, растаял — и не смог больше не прийти.
Не смог врать больше самому себе, да и о чём врать тут было? Сам же её любит же — любит. Она его любит — любит. Он знает. Он тогда это в глазах прочитал. Не усомнившись, ещё до того, как она в истерике биться начала, пугая его истошно. Уже тогда он увидел и снова испугался, да и почти ушёл, к тому же. А она ему так тихо-тихо, словно собственную тайну, как сквозь сон, на разрыв души, поведала: «Я скучаю по тебе, Митя». И нет больше Мити. Есть верный, преданный. Есть он.
Есть и она. Что уж тут гадать-то.
Сидят, в глаза друг другу смотрят, правды сказать никак не уразумеют.
— Мить, ты прости меня. — подала вдруг невзначай тихий, застенчивый голосок Катя, как трепетный шорох осенней листвы, проскользнувший сквозь ставеньку окна в молчание усталых стен больницы.
Митя раздался тихим шёпотом:
— Ну что ты, дурочка моя? За что ж мне тебя прощать? — ласково и болезненно произносит он, боясь её рецидива.
А вдруг она опять не поверит, что он здесь, с ней, а вдруг опять с ума сойдёт от невозможности быть с ним?
Ведь скажут же, что нельзя так любить, а им можно. Они всех себя буквально на это извели, и больше ничего не остаётся. Только верить, преданными быть и терпеть.
Он будет преданным. Он предоставит всего себя ей. Растает зимней ночью, обратится в пыль над крышами городских домов, снегом начнёт падать, метелью раннею завоет — а против неё не пойдёт больше ни за что и никогда. Не такова его природа.
Не для того, однако, были придуманы серые её глаза, тонущие в бездне его очарования. Такой крошечный, такой слабенький, ещё совсем не выросший, не окрепший огонёк пламени покорного веет между ними, просачиваясь между простынёй и одеялом, запуская тепло, разгораясь на своих началах, отдавая их в плен друг другу.
— За всё. — честно признаётся она, перебирая краешек одеяла и встречая его млеющую улыбку. Тонкую, едва явленную, истинную. Живую. — Мить, а, Мить? — несмело начинала Катя, боясь, что её слова не услышат, не поймут. Она сама почему-то в них не была уверена, казалось ей, что она чепуху мелет, казалось, что слишком тихо говорит — но слабая ещё была, не могла громче, сил не находила. Тем не менее, не могла не задать. — Скажи, ты ведь меня за всё простил? Точно? Ты меня любишь?
— Дурочка моя. — улыбается ей Митька.
За окном первые морозы ударят рано или поздно, листва перестанет биться о стёкла оконные, шуметь ветра́ — зато — сквозняками станут, слышными везде, подвывать, а всё равно тепло на душе будет, как не было тёплым летом да и в мае.
Благодаря любви, в сердцах негаснущей, в отличие от переменчивого солнечного света. Перманентной. Волнующей. Сладостной.
— У нас с тобой совсем всё по-другому будет, совсем. Вот увидишь. Да. Я теперь тебя никуда не отпущу. Совсем никуда.
— «Совсем никуда»? — добродушно улыбнулась Катя, осуществляя намёк. — А помнишь, говорила, что «жена — это клетка», а ты мне говорил, что же я раньше не сказала? Что, больше не отпустишь? — совсем тихо говорит, уже почти растворяясь в согревающей пелене ощущений, в его голосе, в его сердце, открывшем просторы наружу — таким она его последний раз уже давно видела, — в душе, что, казалось, ещё более нараспашку.
Уже искренне не хотела, чтобы её кто-нибудь куда-нибудь отпускал, просто смотрела, не сводя глаз с него, на эти завораживающие глаза-туманы и думала, почему же в них так хочется пропасть.
— Я любила тебя. Всё это время любила. И люблю. — зачем-то добавляет она, хоть и так всё понятно. Извиняется как бы за своё поведение, за гордость напыщенную, за отдалённость, того не стоящую.
А теперь-то что: сидят они оба на простывшей кровати, грея её исключительно своим теплом, ищут друг в друге то, что потеряли, а главное — ждут своего часа, когда из больницы Катю выпишут и смогут они, как пара, наслаждаться всеми потехами жизни, проживая свой второй медовый месяц и бродя по сказочно-расплывчатым в этом чувстве, хмельном и отрадном, расцветшим, а, немного спустя, во встретившей их осени, — и принаряженным золотом, улицам.
— Вот поэтому-то и не отпущу. — коротко отвечает он, целуя руку и губами ещё долго не отпуская её, прислоняясь ими к тонкой кожице и воюя каждую секунду за право быть её единственным, необходимым.
Уже был.
Катя уже уверенно сидела — тихо, но уверенно, — прижавшись слабым телом к спинке больничной кровати, смотря своими неверящими отчего-то глазами, будто в болезненном бреду, на своего Митю. На человека, который сидел рядом, который так трепетно сжимал её пальцы в своих в попытке согреть и успокоить её, на человека, который волновался, который всё сделал бы ради неё.
Как тогда, когда она сказала, что выйдет за него замуж, если он донесёт её на руках от парка до дома, и он донёс.
Всё это время её тяготила нелепая гордость. Чувство, которое вот-вот расскажет что-то, усложняющее её состояние, чувство, что оттянет казнь, спасёт, убережёт её от напрасного оправдания перед мужем за поступок, не было которого в её биографии.
А он поймёт, несомненно, поймёт, но всё равно уйдёт — почему-то ясно и ещё более болезненно, чем воспаление лёгких в этом учреждении, пережила она это виде́ние ещё задолго до расставания. Когда уже всё пошло вкривь и вкось.
А она просто не доверяла ему, не видела, как на самом деле он крепко любит и как, на самом деле, бывает ближе, чем это только могло быть — для него именно так, лишь она побоялась это заметить. Хвостом вильнула — и ушла.
А он угасал, с каждым днём закрываясь в себе всё больше и больше, всё больше и больше изводя сигареты в пачках, всё больше мечтая об их совместном будущем, всё больше думая о том, что она, наверное, была не права — но тревожить её жизнь теперь и пытаться возвратить всё на круги своя казалось до безумия глупым, если учесть, как он уважает её мнение и как беспокоится будоражить лишний раз её суетную душу, охолодевшую и заземлённую, верную своим устоям.
У новой девушки он ночевал только пару раз, и то те пару раз нельзя было назвать существенными — он вообще, скрипя зубами, едва мог назвать Иру своей девушкой, но, однако, с ней было удобно в некотором смысле: до тех пор, пока Катерина не попала в больницу, и у него не открылись на всё глаза.
На всё Божья воля — так говорится. На всё их воля, только бы любовь была. А она, между прочим, и на секунду-то не угасала.
Так, скорее отсиживалась за тенью неприступности и строгости, вымощенной подолгу, по вечерам, тревожности в самостоятельной жизни друг без друга, но твёрдой, сформировавшейся привычки наряду с боязнью подойти и всё изменить.
Так часто бывает. И между ними встала их же опрометчивая философия.
— Мить, а у нас ребёночек будет. — прижав к краю воротничка наползающее одеяло, возвращаясь в положение лёжа, деликатно преподносит Катенька.
— Как? — совершено искренне обезумев, взлетели родные брови, и покрылись, устланны застенчивой поволокой, медленной радостью большие глаза. Митя спросил. — А как давно?
И всё становится вроде бы таким неважным, далёким, неприметным. Только на самом важном сосредотачиваются мысли, снуя из стороны в сторону по нерадивой голове, которая и в этот момент забывается, «отключается», будто прощаясь с телом: позволяя ему и рукам — протянутым с жаждой обнять своё сокровище — жить своей, обособленной жизнью.
Образцовым кажется только то время, которое у них было — до размолвок — и то, которое впереди.
«Мить, а у нас ребёночек будет», — эхо отскакивает от стен. В ушах проносится череда звуков, не относящихся к свершению данного события, к разрешению нынешней минуты.
Митя не существует сам по себе как нечто цельное, существует только его ошеломлённая, возрадовавшаяся, восставшая против бездействия, натура, и ожившая оболочка.
А в душе — осознание: что всё так, как и должно быть.
— Катенька, это правда? — прижимает её руки к собственным рукам, в поцелуи их облачая, ни минуты не желая уступать течению их прошлой жизни, которая так сказочно норовила перетечь в новую.
— Правда. — так же тихо — как и всё, что раньше — роняет Катерина, отрывисто кивая, ещё сама не веря в предписание Его.
В предписание того, в чьей власти и кому принадлежат времена года, города, су́дьбы и человеческие отношения.
* * *
Ещё немного — и наступит время гулять с коляской. Ещё немного — и полетит над Землёй ангелом поднебесным их забытая, оставленная печаль, которая — будут они надеяться и стараться для этого, отныне — не позволит ни в коем случае нанести им тяжкие увечья в борьбе с самими собой в неравной схватке, развернувшейся понапрасну на поприще такого свыше посланного чувства, как любовь. Ещё немного — и будет лишь безумно жаль и безумно грустно вспоминать то время, когда им думалось — по наивности, — что, предавая самих себя и свою любовь, становится легче. Ещё немного — и станет смешно, до досадного смешно. Потому что больше нет необходимости терять тех, в ком прорастаешь всей кровью. В ком оставляешь частицу себя. В ком находишь собственное отражение. Кто дорог больше собственной жизни. Кто твой — вне зависимости от времени года, точки нахождения на земном шаре, неразборчивых обид, ссор и обвинений... В масштабе всех, пролитых и не согревающих — как объятия одного-единственного — слёз. Потерять — самое неловкое, что можно допустить. Самое решительное и самое ненарочное, роняющее два сердца с размаху на землю. Найти и возобновить, довериться, воскресить — наука, подвластная не каждому. Собрать сердца, вдребезги разбитые, воедино. Скрестить судьбы, уже настроенные идти каждая — своим путём, отталкивающиеся в этом безучастном рвении от всепоглощающего в своей бескомпромиссности понятия: «врозь». Только сильным людям это подвластно. Сильным и нескончаемо любящим. Стены больницы вскоре простятся с ними, наставляя их в добрый путь и готовясь принять в следующий раз — когда на свет явится их объединение, «следствием двоих» величаемое, их ребёночек. С любимыми не расставайтесь. Только с ними являйте себя настоящими, робкими, нежными, не оставляя пространства в воздухе — скованном обидами и недоговорённостями — для гордости, разрушающей плоды всего самого ценного. Гордо носите имя любимого в сердце, не забывая о том, что может не случиться дважды того, что ценнее всего и то, что, в отличие от остального, так болезненно хрупко и так — по достоинству — неоценимо. То, что может не обратиться вспять... однажды, с пробуждающим ото сна, внезапным, прорывающимся в пасмурный, морозный день, солнцем, или в разгаре обескураживающей, весенне-летней прохлады в стенах глубокого одиночества и прощания с самым дорогим. То, что может больше не воспрять в душе раскрывшимся навстречу бутоном, лишь напрасно завянув в сердце, навсегда покинувшем страну, чудодейственно животворящую мир возлюбленных и сам мир в его всеобъемлющем понимании. Кажется, это была уже ранняя осень. И каждый из них были согрет не кем иным, как своей второй половинкой — в разгар природного разлада и отсутствия утешения на некогда радостных, оживлённых самым тёплым временем года, улицах. Сплетая горячие пальцы и доверяя каждому взгляду из-под распахнутых ресниц, не смея сжигать — вместе с листьями, которые сжигал сентябрь — свои воспоминания и свою любовь: до дрожи и ранящего на подкорках ума «я скучаю по тебе». Они больше не болели хроническим расставанием. Разве что вместе, а не по отдельности.
