Lipsi ha

Панталоне давно отдал ему ключи от своего дома, сказав, что теперь Дотторе есть, к кому возвращаться. В его спальне, спроектированной по проекту самого искусного архитектора Тейвата, висят картины старых мастеров. Но взгляд Панталоне цепляется не за них. Он выходит из душа лёгкой поступью по мягкому ковру, уже сомневаясь в своём решении одеться – так или иначе, одежда долго на нём не продержится. Он подходит ближе, грациозно седлает чужие бёдра, и Дотторе тут же позволяет себе коснуться его талии, пробежавшись пальцами по туго завязанному корсету. Панталоне в ответ на это стягивает маску. Мгновение, и можно в открытую рассматривать лицо доктора, но он наклоняется и шепчет ему на ухо, предупреждая: – В этой комнате, полной искусства, я всё равно хочу смотреть лишь на тебя, поэтому не отводи от меня взгляд, – губы прижимаются к мочке уха, он тянет его за сережку зубами, ведет языком по ушной раковине и дует на это место, чем вызывает у Дотторе мурашки и заставляет его восхищенно затаить дыхание. – Подари мне свой фонтейновский поцелуй, – голос Панталоне словно мёд, тягучий и сладкий, и Дотторе пьёт его, послушно открывая рот: язык Панталоне проскальзывает в него, и Дотторе втягивает его в свой рот, целуя мокро и деликатно: скользит по нёбу, ласкает язык, ведёт по чужой щеке, по кромке зубов, стукаясь об них металлическим пирсингом, и напоследок прикусывает его нижнюю губу, оттягивая. От такой стимуляции у банкира по спине проходит дрожь: поцелуи Дотторе его возбуждают, он выгибается, ерзая на чужих коленях, и не замечает того, как он умелыми пальцами расстёгивает его корсет, под которым оказывается рубашка из тончайшего кашемира – ткань льнет к его телу, но руки Дотторе быстро избавляют его от этой одежды. – Я хочу подарить тебе свой фонтейновский поцелуй в другом месте, – выдыхает он в припухлые губы, оглаживая бедра Панталоне, отчего искорки зажигаются в его тёмных глазах. Он хочет, по-настоящему хочет, и Дотторе лишь распаляет его желание, оглаживая ягодицы, сжимая их и забираясь ладонями под ремень штанов, чтобы после расстегнуть их. – Можно? Панталоне согласно кивает – он не в том настроении, чтобы жеманничать, поднимается с его колен и снимает с себя остатки одежды. Обнажаться перед ним – так же естественно, как пить по утрам горький кофе и просыпаться от его ленивых поцелуев в шею. Панталоне завязывает волосы резинкой и помогает любовнику избавиться от одежды, лаская каждый сантиметр его кожи своими бархатными перчатками. Он знает его тело как свое собственное, он даже знает, как Дотторе реагирует на прикосновения: если погладить лопатки, Дотторе изогнёт спину, если задеть соски, Дотторе вздрогнет и откинет голову назад, обнажив шею, если прижаться губами к кадыку и втянуть губами кожу, можно сорвать с его губ тихий, едва слышный стон, а если помассировать его голову, заправив светлые волосы за уши, можно вызвать у него улыбку. Подобно музыкальному инструменту, он откликается на его касания, и у Панталоне от восторга по спине проходит мандраж. Никто так не реагировал на его ласки, и жадный до чужого внимания и обожания Предвестник, сорвавший этот куш, не намерен менять его ни на какие сокровища. С губ Дотторе срывается очередной стон от прикосновения искусных рук, и Панталоне в ответ прижимается губами к его животу, обводит языком пресс, целует подвздошные косточки, расстегивая ремень брюк, и помогает ему избавиться от штанов и белья. Теперь, когда они оба обнажены, а на Панталоне – надеты лишь перчатки, они льнут друг к другу, соприкасаются телами и срывают со смятых губ пылкие поцелуи. Панталоне отстраняется от его лица первым, но лишь для того, чтобы оставить на бледной шее засос, но Дотторе пользуется этой возможностью. Он в предвкушении сползает на подушки и устраивается на них, с ухмылкой облизывая губы, и Панталоне сглатывает, сидя на его бедрах. – Располагайся, – наглость так и сквозит в его хриплом голосе. – Я бы вырвал твой болтливый язык, но, к сожалению, от него для меня есть польза. – Он придвигается ближе и садится сверху на его лицо, сжимая голову Дотторе между своих бедер. – И ты не в том положении, чтобы ехидничать. Панталоне кожей чувствует ухмылку и первое прикосновение языка к себе. Он крупно вздрагивает, когда язык полностью прижимается к горячему нутру, обводит его кончиком, дразня. Панталоне хрипло стонет, сильнее сжимает бёдрами голову Дотторе, который, кажется, вообще никуда не торопится. Он прижимается языком, скользит им вдоль, но входить в него не спешит. Издевается. Панталоне требовательно стонет и ёрзает – наверное, это самое неловкое положение, в котором он оказывается, за всю жизнь, но он не жалуется. Дотторе дразнит его в извращённо-медленном темпе и держит руками за бёдра, пока слюна стекает по его щеке. Наконец его язык раздвигает нежные стенки, скользит внутрь, и Панталоне пальцами впивается в постель. Дотторе вылизывает, растягивает, трахает языком, самозабвенно прикрыв глаза. Он откровенно наслаждается его податливостью, стонами, весом его тела и своим положением. Он ни за что не признается, как ему нравится, когда Панталоне, обычно собранный и серьёзный, плавится от его прикосновений, поцелуев и движений. Дотторе нравится доводить его до оргазма, до пляшущих перед глазами звёзд и слышать своё имя, срывающееся с полных губ в тишине огромных покоев. Панталоне бы в жизни не поверил, если бы еще пару лет назад ему кто-то сказал о том, что от одного касания Дотторе в нужном месте у него коленки будут разъезжаться. Рассмеялся и с презрением поморщился бы. Но вот он здесь, добровольно позволяет ему делать с собой всё, что в его учёную голову взбредёт, разрешает обнимать себя, касаться, брать, и сам тянется к нему, но Дотторе и не дурак – делает всё так, что Панталоне всё нравится и он тянется за новой порцией. – Кто бы мог подумать, что ты этим языком не только финансирование просить умеешь, – пирсинг на языке приятно щекочет нежную кожу, Панталоне сегодня щедр на комплименты, и Дотторе, жадный до похвалы, впитывает в себя каждое слово банкира, двигая внутри него языком. Пальцы Панталоне до побеления сжимают деревянную спинку кровати. Воспоминания о том, как они дошли до такой стадии отношений, яркими вспышками проносятся в голове. Чтобы приучить доктора к ласкам, ему пришлось с начала их встреч вести их отношения, направлять Дотторе, показывать ему, каким приятным может быть секс. Когда Панталоне отдал ему инициативу, он изумился тому, каким щедрым и покладистым любовником оказался Дотторе. Это не вязалось ни с его характером, ни с его статусом, ни с образом безжалостного Предвестника. Между ног Панталоне мокро и влажно, но этого недостаточно, чтобы довести его до грани. Он осторожно убирает челку со лба Дотторе и соскальзывает с него, ложась сверху, и встречается с растерянным взглядом алых глаз. – Я хочу тебя, Фабьен. Ты ведь исполнишь моё желание? – указательный палец с кольцом касается его раскрасневшихся губ, и Дотторе втягивает его в свой рот, нежно прикусывая острыми зубами перчатку, пока растерянность на его лице сменяется хищной улыбкой. Придерживая Панталоне за талию, он ложится с ним на бок и закидывает его бедро на себя и не отказывает себе в удовольствии шлепнуть по нему и сжать. – Как пожелает мой дорогой банкир. – Дотторе раскручивает флакон с прозрачной жидкостью, и смазка льётся на пальцы одним слитым размашистым движением. Он растирает её по чужой промежности, заставляя Панталоне поёжиться от прохладных прикосновений, но Дотторе тут же вводит в него два пальца, и температура смазки – последнее, что волнует банкира. Пальцы Дотторе скользят внутри него с такой лёгкостью, что будь он сейчас в немного другом положении, то смутился бы, но он беззастенчиво раздвигает ноги шире, стонет, прижимает к себе голову Дотторе, путаясь в его волосах, и доктор понятливо вводит в него уже три пальца, давит ими на простату и трется членом о живот Панталоне. Он возбужден, он чертовски возбужден и хочет оказаться внутри, но удовольствие Панталоне и конечный результат заботят его сильнее собственного желания. Когда-то давно он с исследовательским энтузиазмом обнаружил, как стоит обращаться с ним, чтобы довести до такого состояния: растягивать его медленно и терпеливо, зацеловывать каждый сантиметр кожи, поклоняться ему, как божеству, не жалеть смазки, чтобы позже втрахивать его в мягкую постель до бессознательного состояния и отчаянных просьб, поэтому сейчас он находит особое очарование в том, как его пальцы входят в его горячее растянутое нутро, размазывая смазку по тем местам, куда не смог добраться язык, отчего он буквально лучится от самодовольства. – Даже не думай, что ты здесь хозяин положения, – Панталоне, заметив его возбуждение, упирающееся ему в живот, берет его в свою ладонь, трет головку большим пальцем, размазывая смазку, сжимает ствол, и Дотторе закусывает губу – его дурацкая привычка, к которой Панталоне привык как к чему-то родному. Он целует Дотторе с нежностью и наслаждается тем, как доктор отвечает ему – не кусается, ласкает языком его язык и, кажется, тихо стонет, но Панталоне не может сказать наверняка. Дотторе добавляет ещё смазки и вводит в него четвертый палец, отчего Панталоне давится воздухом и вжимается бедром в Дотторе, требуя большего. Ему хорошо, так тягуче хорошо, что он готов кончить от одних только пальцев, но Дотторе с усмешкой вытаскивает пальцы. – Ты обломщик, – Панталоне раздраженно выдыхает и царапает ноготками торс Дотторе. Из-за перчатки на коже остаются красные полосы, не царапины, но Дотторе все равно поджимает живот, вздрагивая, и скалится в отместку. – Ну что, как мы тебя ебать будем? – шепчет он в приоткрытый рот Панталоне, за что получает новый укус – банкир прикусывает его губу до крови и тут же слизывает, проскальзывая языком в рот Дотторе. Целуются они долго, с упоением, забываясь, касаясь друг друга руками, губами и телом, с мягкостью, несвойственной их отношениям, пока Дотторе не переворачивает его на живот, почти бесцеремонно, и устраивается сверху. Пульсирующая головка прижимается к растянутому, истекающему смазкой входу, Дотторе дразнит его – одни Архонты знают, какой колоссальной выдержки ему это стоит. Панталоне пытается насадиться на него, пока его собственный член болезненно ноет и требует внимания, в котором Дотторе ему отказывает. Единственный способ добиться желаемого – спровоцировать, и для Панталоне вызвать у этой заразы ревность легче легкого. – Знаешь, ни один любовник не заставлял меня столько ждать, господин доктор. А я, знаешь ли, терпением не отличаюсь, – Панталоне улыбается в предвкушении, затаивает дыхание, приподнимает бедра и чувствует, как напрягается Дотторе, а затем – резкий толчок. Долгожданное ощущение наполняет его, и Панталоне резко выдыхает. – Если я ещё раз, – Дотторе вжимается в него, прикусывая плечо, – услышу про любовников в нашей постели, – он входит до основания, шлепая бедрами и проскальзывая членом по простате, – то найду им применение получше в своей лаборатории. Панталоне довольно жмурится, раздвигает ноги шире и отводит руку назад, касаясь Дотторе – ему неудобно это делать, лежа на животе, но он дотягивается до него и гладит взмокшую макушку, пропуская пальцы сквозь волосы. – Тише, тише, – шепчет он, сжимая Дотторе в себе. – Нет никаких любовников, – он чувствует новый толчок, и теперь Дотторе двигается в нем мягче. – Я хочу тебя. Только тебя, Торе. Эти слова успокаивают его. Дотторе прислушивается к ощущению чужого тела под собой: сбитое дыхание Панталоне, его напряженные плечи и пальцы, сжимающие простынь, вызывают у Дотторе гордость. На особенно глубоком толчке Панталоне подается бедрами навстречу, впускает Дотторе в себя и утыкается в мягкую подушку, закусывая ее от удовольствия. – Ты невозможный, – шипит он. – Невыносимый. В ответ Дотторе смазано целует его щеку, его руки накрывают руки Панталоне, кожа льнет к коже, губы утыкаются в основание шеи – в районе седьмого позвонка – и целуют, вызывая у банкира дрожь. Его тело для Дотторе словно карта, которую тот изучил досконально: каждую родинку, каждый шрам, любимые места для поцелуев и все чувствительные точки. Поцелуи в шею, живот и внутреннюю сторону бедра он любит особенно сильно, и Дотторе каждый раз выцеловывает его там до изнеможения, изредка меняя прикосновения губ на засосы. Панталоне плавится под ним, бессознательно закатывает глаза и повторяет его имя, словно это единственное слово, которое он знает, которое он может произнести вслух на всех известных ему языках. От запаха Дотторе, его сильных рук, его движений у него кружится голова, он вот-вот готов кончить, но, когда он чувствует приближающийся оргазм, Дотторе вновь выскальзывает из него, и в который раз Панталоне ощущает фрустрацию: стоит ему приблизиться к разрядке, как Дотторе лишает его этого удовольствия. – Лоне, – сильные руки с обожжённой кожей тянут его на себя, и Панталоне оказывается сверху. Он седлает бедра Дотторе. Его голова кружится, но приятное ощущение контроля возвращает его в реальность. Дотторе помогает ему насадиться на себя, придерживая его за поясницу. Панталоне начинает двигаться, каждый раз опускаясь стройными бедрами до основания. Когда они восстанавливают прежний ритм, Дотторе молча берет ладонь Панталоне и кладет ее себе на шею – тот понимает всё без слов, и пальцы, обтянутые перчаткой, сжимаются на горле, прерывая доступ к кислороду. Дотторе дрожит под ним, на его бледных щеках проступает румянец, перед глазами у него всё расплывается, и он кончает на особенно сильном толчке, задерживая свой взгляд на лице напротив. Панталоне разжимает руку, чувствуя, как чужая ладонь сжимает его член, и на миг он ловит взгляд Дотторе – теплый, блаженный, и ему этого хватает, чтобы кончить, зажмурившись изо всех сил. Он опускается на Дотторе, тяжело дыша. Грудь ученого под ним тяжело вздымается, Панталоне прижимается к ней щекой, слушая сердцебиение. Доктор держит его в своих объятиях, пока они оба пытаются отдышаться. Залюбленный, искусанный, с подрагивающими коленями, которые он не может свести, Панталоне устраивается на нем сверху, наконец выдыхая, когда его тело покорно расслабляется. Ему хорошо, спокойно и тепло. Пальцы Дотторе гладят его поясницу – в том месте, где у него ямочки, но стоит доктору чуть пошевелиться под ним, Панталоне вздрагивает. – Выйди из меня, – почти стонет банкир, когда член случайно двигается в нем. – Меня не хватит на еще один раунд. Все ещё находясь в нём, Дотторе целует его куда-то в висок, но тут выскальзывает из него, и Панталоне недовольно выдыхает, моментально жалея о своей просьбе. Чувствовать Дотторе в себе он любит так же сильно, как и быть в нём самом. Дотторе переворачивается на бок так, что теперь они лежат рядом, и тянется за новым поцелуем. Панталоне отвечает ему с ленивой податливостью, тыльная сторона ладони оглаживает подбородок Дотторе, его скулу, сожженную бровь. Они целуются, и со стороны они кажутся похожими на двух влюбленных, но лишь со стороны. Оба до конца не уверены, что между ними есть что-то, помимо рабочих отношений и приятного совместного времяпровождения, вот только Дотторе смотрит на Панталоне как на самое дорогое, что есть в его жизни, а Панталоне старается унять беспокойное сердце, каждый раз ловя на себе взгляд доктора. Он давно перестал искать любовников на одну ночь – ему с лихвой хватает Дотторе. Назойливого, ревнивого, невозможного во всех отношениях и, главное, ручного, и от того, как приятно он ему делает, каждый раз удостоверяясь в том, что Панталоне кончил, как принимает правила, которые он устанавливает, как доверяет ему, у него голове что-то щелкает. Он любит его, и по тому, как Дотторе обращается с ним, он знает, что это взаимно. Дотторе напоследок оглаживает бедро, размазывает смазку и сперму по покрасневшей коже бедра, промежности, и Панталоне, слишком чувствительный после пережитого оргазма, вздрагивает от интимности этого прикосновения. Внезапно губы Дотторе касаются его влажного лба, и он опускает голову, соприкасаясь с ним нос к носу. Они не целуются, только дышат в такт. Руки Дотторе удивительно ласково гладят его плечи и шею, убирают волосы назад. Панталоне, убаюканный лаской, трется носом о грудь Дотторе и целует один из ожогов. И только после этого Панталоне прикрывает глаза – он знает, Дотторе позаботится о нём.