Жимолость

                    Терпеливо дожидаясь, пока служанка завершит причёску, Хината смотрит в бледное лицо — собственное отражение в зеркале. Оно прежнее, не изменилось ничего, и глаза непроницаемые, пустые. Всё так же мерно стучит цукубаи за окном, слышен стук деревянных боккэнов — кто-то тренируется. И спина по-прежнему прямая, каждое движение, каждый жест отточены до мелочей. Только печёт между ног и внутри, а мысли мечутся и стучат в виски.       Ночью случилось то, что было необходимо. То, ради чего они с Неджи поженились. Единственное, чего от неё ждут — наследник для клана. Хината хочет прижать ладонь к животу, защитить собственное тело от чужого вторжения. Но продолжает сидеть перед зеркалом. Даже не вздрагивает, когда служанка вгоняет шпильку с перламутровыми цветами — подарок Неджи.       Думать о нём Хината не желает. Он враз стал чужим, стал мужчиной, а не старшим братом. Её мужчиной. Его губы касались её тела, руки гладили и проникали внутрь. Всё это стало ожившим кошмаром. Хината вдруг понимает, что, стань она женой Хагао, было бы проще. Это странно, ведь Неджи она знает очень давно, но в этом и суть. Словно Неджи вторгся в её тело, растоптав то немногое, трогательное и светлое, что жило в душе.       Хината отчётливо помнит его дыхание, тяжесть тела и ощущение обнажённой кожи на коже. Так не должно было быть, не с ними. И сейчас Хината впервые в жизни позволяет себе ненависть к клану, его порядкам и желанию отца сберечь тайну бьякугана любой ценой. Ненависть так велика, что приходится сжать кулаки под длинными рукавами лилового кимоно, на лице не дрогнул ни один мускул.       — Готово, Хината-сама.       Служанка кланяется, позволяя оценить работу, но Хината бросает равнодушный взгляд и поднимается. Хочется весь день лежать, поджав под себя ноги. Не ступать под перекрестье огня чужих взглядов. Всё, что она может себе позволить — беззвучно вздохнуть. Мышцы на внутренней стороне бёдер гудят, немного натёрта спина, но это ничто в сравнении с разодранной в клочья гордостью.       — Хината-сама, вы прекрасно выглядите.       — Вам идёт замужество, Хината-сама.       Каждый, кто видит её, считает своим долгом лишний раз макнуть в новый статус. Возможно, большинство поздравлений искренни, только у Хинаты нет желания отделять зёрна от плевел. Она не знает, кто наблюдал за ними ночью. Просто чувствовала липкие взгляды на коже и жалела, что не позволила Неджи погасить свет. Но ведь он теперь её муж, он один имеет право смотреть на её тело. Остальные видели иначе, и темнота им бы не помешала.       — Хината, — голос отца звучит из кабинета, мимо которого она только что прошла. — Войди.       Послушно опустившись на колени, Хината сдвигает сёдзи, кланяется отцу и медленно поднимается. Делает несколько шагов, стараясь не поморщиться. Всё же стоило сказаться больной, хотя бы ради того, чтобы не видеть довольное лицо отца.       — Я видел утром Неджи-куна, — начинает Хиаши, водя кисточкой по бумаге, выводя идеальный иероглиф «вечная верность». Хината молчит — она его с ночи не видела. — Сказал, что он не должен был оставлять жену так быстро в первую же брачную ночь. При встрече он извинится.       — В этом нет нужды, отосан, — шелестит Хината, не поднимая глаз. В отличие от остальных, для Хиаши нет преград, чтобы рассмотреть любую эмоцию. А сейчас она полнится ненавистью, и та бурлит, клокоча в горле. Отец, конечно, не смотрел, но ему доложили. Сразу же доложили.       — Вы муж и жена, это так. Но я не позволю члену Побочной ветви так пренебрежительно относиться к дочери главы клана.       Вот оно что. Если бы могла, Хината бы зло усмехнулась. Пренебрежением он назвал желание Неджи дать ей немного времени, чтобы прийти в себя? Она бы сказала, что это деликатность и такт, но едва ли отцу известны подобные слова. Хината медленно, глубоко выдыхает, выпрямляется и смотрит прямо в глаза напротив:       — Простите, отосан, но разве не мужу теперь решать мою судьбу?       Щека Хиаши дёргается. Он сощуривается в тщетной попытке разглядеть насмешку, но видит лишь покорность судьбе и смирение. Снисходительно улыбается:       — Я всегда буду на твоей стороне, Хината.       Конечно. В это она тоже охотно верит, после вчерашней свадьбы особенно.       — Ваше великодушие не знает границ. Я могу идти?       Новый пристальный взгляд, и Хиаши смягчается. Может, разглядел крохотные капли пота у линии роста волос на лбу. А может вспомнил, что сегодня ночью дочь стала женщиной. Отпускает взмахом руки.       Но испытания на сегодня только начинаются, потому что на энгаве её ловит Ханаби, хватает за руку и тянет в беседку. Вот кому традиции ни по чём. Любимая дочь и единственная надежда Хиаши — не застывшая кукла, а подвижная и живая девушка. Ещё и шиноби. Хинате обучаться в своё время не позволили, теперь уже поздно тренироваться.       — Рассказывай, — требовательно говорит Ханаби, совершенно не грациозно устраиваясь на скамейке. Хината неторопливо расправляет полы и рукава кимоно, подбирая слова.       — Что ты хочешь услышать? — спрашивает тихо.       — Ты понимаешь, что! Каково это? Сильно больно? Как себя вёл Неджи-кун?       Даже обращение к Неджи Ханаби переняла от отца. Пренебрежение к Побочной ветви даже не пытается скрыть. Она единственная не побоялась сказать, что Хината достойна большего, но причина была не в желании счастья для старшей сестры — ей просто претит сама мысль, что Главная и Побочная ветви объединятся таким образом.       — Он вёл себя как подобает мужу. — Хината не может его не защищать, по сути он не совершил ничего плохого. Не теперь, когда они связаны. Если бы посмел прикоснуться до принесения брачных обетов, уже был бы мёртв.       — Понятно. — Ханаби отворачивается, рассматривает шапки белых флоксов, растущих вдоль дорожек. — Ничего другого я от него и не ожидала. Неджи-кун — верх добродетели. А ты сама? — она резко заглядывает в глаза. — Что ты чувствуешь? Хината, я бы умерла от отвращения, если бы он ко мне прикоснулся!       Хината думает, что в каком-то смысле правда умерла, но причина далека от причин Ханаби. Поэтому она просто качает головой и грустно улыбается.       Весь день проходит с приклеенной улыбкой — если кто-то хотел разглядеть отчаяние, то просчитался. Неджи нигде нет, но Хината и не спрашивает о нём, это не дело жены — лезть в дела мужа. Один раз, казалось, услышала его голос, но нет. К вечеру в кухню их дома приносят продукты. Готовить Хината умеет, даже знает любимые блюда Неджи, но не будет ли это выглядеть так, будто она пытается его задобрить? Или, наоборот, заложить первые сваи моста, по которому они пойдут навстречу друг другу. Потому что прежний мост этой ночью сгорел дотла.       Неджи приходит, когда под крышей загораются андоны. Разувается — Хината слышит, как остановился на миг, задерживает дыхание — и входит.       — Хината-сама. — Он привычно кланяется, а ведь должно быть наоборот. Хината начинает злиться — какие теперь между ними церемонии?       — Неджи-нии… Неджи-сан. — Она отвечает на поклон, стараясь не встречаться лишний раз взглядом. Им надо поговорить. Хочется верить, что подслушивать никто не станет. В любом случае, Неджи всегда может поставить Купол тишины.       — Примите мои извинения за то, что оставил вас.       Голос Неджи звучит сухо, ни единого проблеска эмоций. Он покорен и почтителен ровно настолько, насколько должен.       — Вы — мой муж. Я не могу вас упрекать.       — Вот как? — Неджи коротко, холодно улыбается. — Моя госпожа хочет быть покорной женой?       — Разве теперь не вы мой господин? — Раздражение постепенно нарастает, но пока под контролем.       — Вам показалось. — Неджи снимает налобную ленту, гордо вскидывает подбородок.       — В вашей печати нет моей вины.       — Точно. И снова вы вынуждаете меня извиниться.       Он садится за стол, ждёт, пока служанки принесут блюда. Первым берёт палочки, пока она ждёт, сложив руки на коленях. Из одной клетки попала в другую, но разве могло быть иначе? Ужинают в тяжёлом, душном молчании. Под слоями одежды тяжело дышать, но ещё хуже становится, когда стол пустеет, а они до сих пор не произнесли ни слова. Оба расходятся по своим половинам, но Хината ждёт, знает — он придёт сегодня. И завтра, и ещё ками знает сколько ночей им придётся провести вместе.       Вчера он был предупредителен, а сегодня… Раздевается медленно, тщательно складывает одежду рядом с футоном, но в каждом движении скрытое напряжение. Оставшись в одних фундоси, он опускается на колени, тянет оби Хинаты на себя. Лишь тогда она открыто смотрит на него. На лице застыло сосредоточенное выражение, которое бывает, когда он выполняет сложную технику. Глаза пусты. Едва касаясь, он ведёт кончиками пальцев по её скуле, склоняется к губам. Хината инстинктивно отшатывается.       — Только долг, да, Хината-сама? — шепчет он горько, укладывая её на спину и больше не пытаясь поцеловать. Обнажает плечо, позволяя юкате упасть до локтя, приникает губами к шее. У него горячее дыхание и жёсткие губы. Ладони шершавые, испещрённые тонкими царапинами от использования чакры. Они скользят под юкатой, мнут груди — от движений его пальцев хочется прикрыться руками.       Он зол. Хината чувствует злость в том, как Неджи раздевает её, оставляя обнажённой, и решительно ложится сверху. Как толкает коленом ноги, заставляя развести в стороны. Как посасывает сосок — это всё выглядит пошло и грязно. Его волосы разметались по её груди, губы издают влажные звуки, тело окаменело.       — Я получу от вас хоть немного ответной реакции, Хината-сама? — отрывисто шепчет Неджи, касаясь волос на лобке. — Или не заслужил?       Его пальцы в ней сегодня грубее, настойчивей. Влажные от слюны, они входят до конца и медленно выходят — внутри вновь начинает печь. Хинате стыдно, неприятно, но больше страшно, что не сможет оправдать ожиданий клана. Что, как всю жизнь говорил отец, слишком никчёмна. Знает ведь, что это не так. Только Неджи всегда в неё верил, а сейчас не может получить и капли тепла в ответ.       — Впрочем, — говорит он, дыша на ухо, продолжая растягивать пальцами, — на большее не приходится рассчитывать.       Он снова тянется к её губам, но Хината отворачивается, и поцелуй приходится на щёку. Неджи зло хмыкает:       — Вы что же, Хината-сама, совсем забыли о долге жены перед мужем? Хиаши-сама показал мне моё место утром, а я… Может, так же должен показать ваше место вам?       Крепко сжав пальцами подбородок, он поворачивает её голову и с коротким выдохом впивается в губы. Хината жалобно мычит в ответ, и Неджи, воспользовавшись тем, что приоткрыла рот, проталкивает язык, ритмично двигает им в такт движению пальцев. Упираясь в его плечи, Хината не знает, чего хочет больше: гневно оттолкнуть, или притянуть, чтобы пытка наконец закончилась. Неджи зол на отца, а вымещает злость на ней, как было давно, когда он только вошёл в их дом. Его грудь прижата к её груди, её ноги широко разведены, и представлять, как это выглядит со стороны выше её сил. Не отрываясь от рта, Неджи убирает пальцы и нетерпеливо толкается в неё, тянет на себя, держа за плечо, не давая отползти в сторону. Будто она может. Лежит, насаженная на него, словно бабочка на булавку. Приглушённо всхлипывает в ответ на каждый толчок.       Жарко. Оба вспотели, тела скользят друг по другу, дыхание слишком несдержанное. Хината жмурится, пытаясь хоть раз ответить на его поцелуй, но губы кривятся. У неё внутри что-то странное — горячо и вместе с тем мокро. Звуки, что издаёт тело, смущают. Она не решается посмотреть на Неджи, но не может не чувствовать его запах, слышать стук его сердца. Каждый раз, когда его бёдра вжимаются в её, сердце становится больше. Всё заканчивается слишком быстро — так вдруг кажется Хинате.       Шевелиться не хочется, ноги разъезжаются по футону, когда Неджи ложится рядом. Его семя медленно вытекает из неё, пачкая простыню. Может, надо найти какой-то способ задержать его внутри подольше? А может, они уже зачали ребёнка? Хината чувствует себя разбитой и пустой до непрекращающегося звона в ушах. Во рту пересохло, но пошевелиться нет сил. Неджи шуршит одеждой, набрасывает на неё одеяло.       — Я не буду просить прощения, Хината-сама, — говорит, не скрывая горечи. — Вам придётся принимать мою страсть, и лучше научиться делать это как можно скорее. Так обоим станет проще.