Трискелион

      Чужие проблемы всегда кажутся мелочью при взгляде со стороны. «Да не нервничай ты так» выглядит вполне действенным методом успокоения, если сам словил дзен. Вот только до дзена Сокджину ещё очень далеко, и понимает он это, выглядывая из-за хосокового плеча в столовой демонского университета.       На первый взгляд хорошенькая девчонка, не более, но в грудине что-то неприятно отзывается: замирает, больно царапнув рёберную клетку. Джин опускает взгляд ниже спины и… Ну да, такие бёдра вполне оправдывают остановку сердца, но стоят ли более долгого внимания?       — Забудь, — говорит ему Хосок, чётко уловив траекторию чужого взгляда. — Она — неприступная крепость.       — Потому что отказалась потрахаться с тобой в каморке за спортзалом? — довольно хмыкает Намджун, отхлёбывая из кружки.       — Нет, — а звучит, как вполне себе определённое «да». — Но она действительно отшивает всех.       — Может, потому что знает себе цену? — вскидывает бровь Намджун, не в силах сдержать иронии во взгляде на младшего.       — А, может, потому что зубрилка, не видящая ничего дальше учебников?       — Или она просто за «лень» отвечает.       — Лень ещё никому трахаться не мешала, — давит логикой Намджун, чья демонская специализация, вечно мечущаяся где-то между «душнилой» и «завистью», вот-вот определится на радость нервной системе младшего.       — Ой всё! — задирает подбородок Чон Хосок — демон «гордыни».       Обожающий, когда хвост подгорает у кого угодно, кроме него, Сокджин довольно ржёт и забывает о смущающем чувстве в грудной клетке, как и о девчонке.       Помутнение, очевидно.       А ещё через неделю — ретроградный Меркурий в Скорпионе и она со стопкой книг до самой макушки. На этот раз что-то нецензурное шипит краснеющему от злости Санхёку. Между ними приличное количество древней литературы, но слова её явно мощнее по силе, ибо точно долетают до адресата, заставляя его скрыться с громким «ну и дура!». Сокджину, кажется, что дурак здесь один — он сам. Потому что глотка пересыхает от одного взгляда на девчонку: спина ровной иголкой, шея тонкая, остро-мягкие черты лица, словно на сгибах творец резко вспоминал о плавности, и даже её дурацкая мешковатая одежда — всё в ней притягивает.       Ангельская пыльца в кофе, — думает Сокджин, сидя в столовой адского университета через три стола от неё. Рядом какой-то пацан с пухлыми губами и повадками кота в гон что-то ей хихикает, а она, мать его, в ответ ему кивает и улыбается. Прямо вот по-настоящему, искренне, трогательно и где-то даже очень нежно улыбается. Джина неуютно пережимает двумя диаметрально противоположными чувствами: радостью от нового открытия — офигеть, она умеет улыбаться! — и иррациональной ревностью.       Залетевший на огонек экзорцист, — убеждает себя Сокджин и мотает головой, пытаясь найти во внутреннем дворе универа какого-нибудь злобного горбуна с маньячным взглядом и Библией в зубах. Иначе он не может себе объяснить, какого хрена испытывает такое удовольствие, когда она звонким, хлёстким ударом ладони влепляет старшекурснику пощечину.       Зелёный демонолог пробует новое заклинание, — а с чего бы ещё Джину записываться в одну с ней группу по истории демонов?       Дело ведь точно не в том, что его к ней магнитом тянет.       Джин изо всех сил старается прикинуться мхом на задних партах и не отсвечивать — хорошо тут давно привыкли к демонам-студентам, курсирующим с одного предмета на другой, — но его всё равно замечают. Студентки одна за другой сменяются рядом с ним, что-то щебечут на своём девичьем, и, кажется, совершенно не видят с каким усердием он буравит затылок цвета засохших фиалок. За несколько недель «затылок» не смещается и на миллиметр в сторону — всегда прямо, всегда вперёд, всегда не на Сокджина.       Со Йерим — отличница со слегка задранным подбородком и репутацией милой мордашки с характером фригидной суки. Если чужая успеваемость никак не волнует Джина, то последнее конкретно осложняет ему жизнь: на кривой козе к ней не подъедешь — уже пытались люди до него; банальные способы знакомства тоже с ней не работают, быстро заканчиваясь тяжелым презрительным взглядом; привлечь её внимание сложнее, чем добиться аудиенции у Сатаны.       Вариантов она ему оставляет не много.       В понедельник Джин конструирует простую схему из невероятной актерской игры и собственной неуклюжести, искусственно создавая повод познакомиться. Переводя на язык обыкновенный: случайно врезается в её парту, роняя учебник, чтобы с довольной улыбкой поднять его и протянуть.       Со Йерим вблизи красивая. Даже очень.       И её красивому лицу очень идёт равнодушие, с которым она поднимает взгляд на Сокджина. Он даёт ей минуту-другую на то, чтобы она оценила, пригляделась повнимательнее и… Ничего.       Сокджин готов поклясться, что слышит тихий свист, с которым выходит весь воздух из его раздутого самолюбия:       — Извини.       — Угу, — тихое, почти невнятное, но, чёрт возьми, очень грудное и шероховатое впивается клешнями в кожу, заставляя Сокджина затормозить и не выбежать из аудитории, прищемив пятую точку на стул.       Собственную гордость Джин зализывает до следующей недели, пока случайно не узнает, что им предстоит практическая работа в парах. Дальше всё по накатанной — подкупить аспиранта профессора Шин, который реально цербер, попасть в пару с Йерим и фиг она уже отвертится. Он даже нигде не спотыкается, если не считать подозрительно насмешливого взгляда адской гончей.       — Сочувствую, — и отворачивается обратно.       — Не понял.       — Потом поймёшь, — Йерим фыркает в колпачок ручки предупреждающе, но у Джина внутри всё в тугой узел собирается от восторга.       Её тяжёлый, низкий голос идет в такой рассинхрон с красивым и тонким лицом, что хочется засучить лапками, попутно мяукнув что-то вроде «ну ахуеть не встать». Сокджин с довольной мордой размазывается по парте, воображая до конца пары, как часто он теперь будет слышать этот голос и в каких ситуациях.       Мечты разбиваются о суровую реальность, вернее — о брошенное впопыхах «я скину тебе всё на почту». В следующий раз он слышит её голос, когда им на парту тяжелым камнем опускается практическая работа с жирной красной двойкой на титульном листе.       — За что на этот раз, Хонбин-ши? — Йерим ни разу не удивляется. Смотрит в упор на ухмыляющегося одним уголком губ аспиранта и есть в этом что-то опасное, вызывающее. Не равнодушное.       — Оформление, скудное содержание и не полностью раскрытая тема работы, — едва заметно жмёт плечами адская гончая, но отходить не торопится.       И тогда Джин понимает — у него большие проблемы и одного сочувствия здесь будет маловато.       — Ничего не понимаю, — перебирает исписанные красной ручкой листы Джин кругу по пятому. Ему уже всерьёз начинает казаться, что ещё один раз — и он увидит там какой-то рисунок с подсказкой во всех эти фигурных стрелочках, «плохо собраны данные» замечаниях на полях и прочих восклицательных знаках.       — Забей, — отмахивается Йерим, — Хонбин-ши ещё ни одну мою работу не одобрил.       Что одному смерть, то другому — хорошо. Или наоборот? Пофиг, главное Джин видит в этом шанс для себя: чтобы покорить Со Йерим, ему нужно покорить цербера.       — Если сорву промежуточную контрольную, пойдёшь со мной на свидание?       — Пойду, — кивает Йерим, задумавшись на несколько долгих секунд.       Первое, что узнаёт Сокджин: Ли Хонбина не любят.       Ректорат колледжа не любит за то, что он легко может отгрызть лицо и не только в метафорическом смысле, и поэтому позволяет себе иной раз даже больше, чем могут позволить дети верховных демонов. Профессора — за исключением госпожи Шин, — не любят потому, что ни одному демону не нравится слушать правду-матку о себе от юнца, который легко может перекусить тебе хребет. Аспиранты не любят Хонбина, потому что амбиции и конкуренция, а адская гончая во всем лучший. Студентки не любят, потому что слишком хотят, а он настолько цундере, насколько Джин нет — на одиннадцать студенток из десяти.       Ли Хонбин не любит только Со Йерим, и это у них взаимно.       А ещё Ли Хонбин оказывается цербером не только в прямом смысле слова: охраняет все контрольные задания так, что хрен дыхнёшь лишний раз в их сторону. Поэтому вариант с воровством Джин отметает примерно сразу, как и поджог аудитории — у них за такое ссылают на нижний уровень котлы чистить.       Идея приходит неожиданно и оттуда, откуда не ждали.       — Не поверите, какой-то идиот расхерачил все принтеры в колледже, — возбужденно выдыхает Юнги в столовой, привлекая внимание не столько формулировкой и её содержимым, сколько своим видом. Увидеть демона, чья специализация «уныние», в эмоциональном диапазоне выше «да пох» — это как увидеть крестную фею верхом на единороге: красивая, но ужасно бесполезная редкость.       Но не сегодня, не в случае Сокджина.       — Прям вот все-все? — впивается клешнями в друга Джин.       — Угу, — немного лениво кивает Юнги, начиная терять всякий интерес к жизни. — Починить смогут только через дней пять, а у нас сезон промежуточных контрольных, которые — догадайся что? — надо распечатывать. Ректор рвёт волосы, хвосты и рожки всем в радиусе метра, а остальные в режиме «жопа горит» переходят на проекторы.       — Спасибо!       — Спасибо на хлеб не намажешь, — цыкает тот. — Отработаешь вместо меня смену к деканате.       — Йа, а ты не офигел? — Сокджин аж подпрыгивает на месте, прекрасно осознавая, что нет наказания хуже, чем смена в деканате, где скорость всех живых объектов равняется минус икс два, а ответ на безобидный вопрос «где у вас тут степлер?» получишь только к Армагеддону.       Юнги в силу своей врожденной специализации, может, и ловит особенный кайф, подпитываясь от местных нун лишним поводом для уныния, но даже ему иногда становится там душно настолько, что хочется погулять на свободе. Что уж говорить о Сокджине, который там наверняка поедет кукушкой, тихо шифером шурша. В лучшем случае.       — Я просто знаю тебя, как облупленного, хён, — давит Юнги, пока Джин внутренне холодеет. — И твоя довольная рожа говорит только об одном: информация была капец какой полезной.       — А ты ценник не мог сразу выкатить? — беспомощно оседает на стуле Сокджин, сцепляя зубы, чтобы не заорать.       — Ты бы тогда сразу отказался.       Джин готов и сейчас отказаться. Смена в деканате для такого, как он — это слишком, правда, Йерим того не стоит. В конце концов, сколько ещё симпатичных девчонок с синдромом отличницы ходит у них в универе? Сотня? Две? А сколько из них будут готовы отдаться ему без этих квестов с шансом на летальный исход?       И он переводит взгляд за плечо Юнги, в дверной проём столовой, куда несмело входит Йерим. Высокие ботинки, привычные карго, а вместо ремня рукава рубашки, сцепленные узлом на низкой талии брюк, и полоска живота. Молочная, бархатная, манящая кожа между брюками и майкой, так и просит зафиксироваться взглядом. Джин сглатывает комок с мультяшно-громким звуком и поднимает глаза выше, кажется, оставляя реальные борозды в районе её ключиц. Уставшее, бледное и злое лицо, как лучшее свидетельство того, что она только вышла от цербера.       Сокджин ещё раз сглатывает, на этот раз туго и с трудом, потому что сейчас обнять и закомфортить её хочется больше, чем трахнуть.       — Ладно, согласен на одну смену, — выдыхает Джин.       В конце концов, сколько ещё симпатичных девчонок с синдромом отличницы, которые не сексуальная фантазия, а уютная заноза в сердце? Одна?

***

      Сокджин никогда не был глупым. Наоборот, на своём факультете по праву считается одним из лучших: голову держит в холодной трезвости, минимальные границы вежливости не нарушает, подход к профессорскому составу знает и во внеклассной деятельности участвует активно. Одним словом — мечта любого декана. Оттого, наверное, ему самому вдвойне дико обнаружить себя под покровом ночи в аудитории, стоящим на парте и откручивающим болты, на которые крепится проектор к потолку.       Сокджин никогда не был глупым, но по какой-то коротящей мозг причине не может допустить мысли, что в свидании Йерим ему отказывала не только из-за учёбы.       Будучи суккубом, Со Йерим ни разу не дура и тем более не слепая: все подкаты Сокджина видит прекрасно. Сложно не увидеть то, что будет заметно даже с МКС. В какой-то степени это умильно и точно очень весело, особенно когда самоуверенность смывает с его лица водой, оставляя там чистое разочарование. Она бы отдала почку за возможность увидеть это ещё пару десятков раз, но у неё есть проблемы посерьёзнее.       Двадцать лет жила, училась справляться со своей природой и презрительно фыркала в сторону своего куратора: «Чимин-ши, нормальные люди едят за столом, а не в койке, чуешь разницу?». Йерим бы даже извинилась за слова, произнесенные лет пять назад, но думать о подобных реверансах несколько затруднительно, когда тебя одолевает стягивающий внутренности Голод и включающаяся из-за него против воли пленительность суккуба, которая пробуждает в окружающих сексуальное к ней влечение.       В первый же день в университете Йерим замечает с каким презрением на неё смотрят демоны старших курсов, прекрасно видящие её неумелые попытки обуздать собственную природу. Чувствует магические щиты амулетов тех, кто поумнее, и пытается, хотя бы ограничить радиус спорадически срабатывающей пленительности, но выходит примерно никак.       — И на меня все постоянно будут пялиться? — не выдерживает она, скатывается в почти капризные интонации, что в комплекте с её низким ростом наводит на мысли об общении с привередливой ученицей младших классов. — Нет, пялиться будут и так, я знаю, но это… — она разводит руками, как бы обрисовывая «это» вокруг себя. — Ходить с маячком «привет, не хотите ли потрахаться?» я как-то не нанималась.       — Я тебя предлагал сгонять в людской мир и распаковать твою невинность, но ты не захотела: «А вдруг он будет не-грешником?» — кривит лицо Чимин, пародируя свою воспитанницу и одновременно бурча себе под нос «где вообще такое видано, чтоб демона волновало подобное?». — Теперь лови последствия: твой организм учуял где-то рядом соулмейта и тебя так сильно к нему тянет, что лихорадит сразу всеми гормонами, угомонить которые ты не можешь, потому что ещё ни разу ни с кем не занималась сексом и не кормилась нормально от человека или демона, обходясь тем, что я даю. Мало того, что мы, суккубы, татуировки своих соулмейтов видим только после секса, так ты ещё и сама себе жизнь усложнила своей девственностью.       — И как мне его найти?       — Он захочет с тобой потрахаться? — Йерим незамедлительно фыркает на чужой сарказм, но Чимин, предугадывающий подобную реакцию, тормозит:       — К тебе сейчас очередь выстроится за этим, твоя задача — отказывать всем в очень грубой форме, несмотря на обратное желание. Опыт трёхсот лет тесного контакта с демонами подсказывает, что самый настойчивый и есть твой соулмейт.       Не хотелось этого признавать, но в чём-то Чимин все-таки оказался прав. Например, в демонах, которые отваливали сразу после не всегда даже подкрепленного аргументацией «нет».       — …Хён сегодня не сможет, у него сегодня в расписании воровство проектора.       Все, кроме одного.       Йерим тормозит у своей машины на парковке и глупо хлопает ресницами, пока сознание агрессивно расщепляет хосокову фразу, а в висок уже стучит истеричное и внутреннее: «ой, блять, нет, только не это». Потому что однажды она слышит, как Джин шипит ей куда-то в плечо:       — Я либо сломаю хребет этому церберу, либо нахрен взорву колледж.       Воровство проектора, конечно, не сравнится с подрывом учебного заведения, но Йерим уверена, что и то, и другое имеет к ней непосредственное отношение, если в уравнении присутствует Сокджин.       Она садится в машину, дожидаясь темноты, и мониторит цепким взглядом сразу два окна, чтобы убедиться: а) Сокджин все-таки немного того, даже для демона; б) ей придется спасать «немного того» Сокджина, ибо Йерим лучше прочих осведомлена о любви адской гончей к вечерней работе.       В кабинете аспиранта действительно загорается свет, а в аудитории вместо света мелькает белёсое пятно от фонарика.       — Йоп-твою-демону-душу-мать, — слитным словом матерится она, вылезая из машины.       О её «тёрках» с цербером не знают разве что ленивые черти, в прямом смысле слова, кстати, тоже. С фанфарами и криками Хонбин с Йерим не грызутся, но зубами сталкиваются так, что ультразвуковой вибрацией отдается по ушам всем. Потому что существует всего два варианта развития событий, когда два цундере, безоговорочно уверенные в собственной исключительности, сталкиваются лбами: соединение соулмейтов или всеобъемлющая ненависть, основанная на факте существования второго. Первый вариант Йерим отметает сразу: гормоны рядом с адской гончей не то, что не фонят — умирают.       И поэтому они вместе с цербером идут по пути наименьшего сопротивления — по пути ненависти.       — Сонсэним, — очевидно громче нужного окликает она Хонбина перед дверью в аудиторию.       Ли Хонбин замирает на секунду-другую, мысленно раскусывая клыками чужой голос. Он наверняка знает кого увидит, когда обернётся, но это не мешает ему прикрыть веки и пофантазировать о какой-нибудь старшекурснице с низким голосом, которая сладко ему улыбнётся и нарочно задержит пальцы на его руке дольше обычного, передавая работу на проверку. Или об аспирантке с кафедры демонической иерархии, которая задолжала ему кофе.       Но за его спиной только Со Йерим.       — Слушаю.       — Я хотела вас попросить о помощи, — неожиданно говорит Йерим, и сразу видно, что ей просить о таком не просто в новинку, а банально несвойственно. Это первое, что настораживает цербера и заставляет врубить почти все псовьи инстинкты.       — В десять вечера? — выгибает бровь Хонбин.       — Лучше поздно, чем никогда, — тихонько фыркает студентка.       — Ну пойдем в аудиторию, — выдыхает коротко гончая, вспомнив, что на нём амулетов двадцать и у неё не получится применить к нему свои силы.       — А может… — внезапно вскрикивает на последнем слоге первокурсница, а у самой во взгляде столько искр, что и за неделю не расшифруешь значение каждой. Одно Хонбин знает наверняка — он её такую ещё ни разу не видел, и это напрягает ещё сильнее. — Слушайте, — продолжает она, облизывая нижнюю губу и отводя взгляд в сторону, — мне неловко об этом говорить здесь. Может, мы пойдем в ваш кабинет?       Цербер щурит янтарные глаза, сканируя студентку, и делает шаг к ней навстречу, слегка наклоняя головку к плечу:       — За дурака меня держишь, Йерим? Думаешь, я совсем идиот, чтобы с суккубом-девственницей оставаться ночью наедине в тесном закрытом помещении?       — Ну… Можете, оставить дверь открытой?       Оставив дверь в аудиторию закрытой, поддавшись порыву заняться форточничеством, Сокджин прекрасно слышит чужой разговор сквозь тонкую стенку класса.       Девственница, Арзраил его за ногу.       Натуральная суккуб-девственница. Вот тебе и «лень», как врожденная специальность, ага. Кому расскажет — не поверят.       Горло у Джина пересыхает мгновенно, со скрипом принимая прокатывающийся по нему комок литературных справок о суккубах: «в свой первый раз убивают жертву, расщепляя её на атомы», «если влюбиться в суккуба, то они легко подчинят своей воле навсегда», «против девственников нет приёмов, оберегов и запасных жизней ни у кого, даже у демонов — умирают все».       Сокджин моргает совершенно по-дурацки и комично, пока напротив маятником качается наполовину выдранный, наполовину выкрученный проектор. Ему бы обратно начать его вкручивать, потому что он на такое точно не подписывался и, вообще, «я больше так не буду», но он тянет оцепеневшие руки вверх с целью вставить отвёртку в болт и продолжить откручивать.       Сокджин никогда не был глупым, но и достаточно умным, чтобы держаться от такой, как Йерим, подальше, тоже не был.       — Хонбин-ши, — делает паузу, но взгляд не отводит, — вы что, меня боитесь?       «Нет, конечно» — стоит сказать Хонбину, но язык почему-то не поворачивается по заданной форме слов. Вместо этого в голове одна за другой, как на быстрой перемотке, картинки.       Йерим за первой партой убирает локон за ухо, и в этом ноль сексуальности, но нервы цербера скручивает тугой спиралью, потому что солнце искрами сквозь сиреневые волосы, а розовые губы зажимают колпачок ручки.       Йерим сгибает ногу в коленке и упирается ею в стул, пока отвечает на вопрос профессора Шин, и в этом тоже ноль сексуальности, но нервы адской гончей натягиваются тетивой на позвоночный ствол, потому что на джинсах модная дырка в месте сгиба колена, и он может разглядеть острые косточки.       Йерим шипит ему сквозь зубы «что в моей работе не так?», грохая стопкой листов перед ним, и в этом опять же ноль сексуальности, но загривок Хонбина ерепенится мурашками, потому что её скулы алеют, а в глазах такое кристаллизованное отвращение, что хочется заскулить побитой трёхголовой собакой, коей он и является.       — Нет, — наконец, отвечает Хонбин.       Он её не боится — он её хочет, и ненавидит за это достаточно сильно, чтобы бесить в ответ.       — Ты мне неприятна, — припечатывает цербер. — Ты и твои замашки всезнайки. Думаешь, прочитала пару книжек и всё знаешь? Вот тебе маленький спойлер: в жизни — не всё так очевидно, как в книжках, и нет чёткого разделения на «чёрное» и «белое»…       — А есть серо-буро-малиновое? — обрывает его Йерим, в очередной раз доказывая, что разогнать её до эмоциональной отдачи слишком легко. И это то, что на самом деле очень нравится Хонбину, голодному и задыхающемуся в её запахе сгоревшего на солнце аниса.       — Верно, — улыбается тот с чувством очередного выполненного пункта в списке важных дел за день. «Разозлить Со Йерим» занимает там почётное первое и единственное место. — Это вся помощь, на которую ты можешь рассчитывать от меня в такое время. За остальным, пожалуйста, в рабочие часы и через деканат. А теперь топай отсюда, пока я охрану не вызвал и не влепил тебе выговор в личное дело.       Йерим поджимает губы в тонкую линию, не стесняясь фонить злой уязвлённостью от невозможности хоть как-нибудь расшатать его психику в ответ, и разворачивается на пятках в сторону выхода. Лучше пусть так, чем у него будет реальный шанс подступиться к ней ближе положенной «учитель-ученик» дистанции. Потому что суккуб и цербер — по умолчанию очень плохая пара.       Ему верным псом сторожить ворота в Нижний мир. Ей никогда туда не зайти по долгу своей природы, охотясь за грешными душами на поверхности.       Мысли разбиваются на осколки от трескучего шума за дверью аудитории с той стороны. Хонбин машинально оглядывается туда, где за поворотом исчезла Йерим, а потом уже суёт руку в карман за ключом. В классе ожидаемо темно, пусто и полно чужеродных запахов, поверх которых чуть более ярко звучит один конкретный — табак с ванилью. Гончая включает свет, ощупывая пространство внимательным взглядом: парты, интерактивная доска, открытое окно, преподавательский стол, проектор… Стоп. Раскрученные дырки в потолке свистят пустотой, только железный крепеж одиноко валяется на полу.       Первый инстинкт, которому цербер и следует: подлететь к окну и увидеть, как долговязая фигура бежит по парковке к машине, где его уже ждёт ещё одна конкретная и очень хорошо изученная.       — Т-ц, — цокает Хонбин. — Романтик херов.       Но, может, оно и к лучшему.       Приближаясь в обнимку с проектором к машине, Джин ждёт, что вот сейчас-то Йерим оценит его благородство, падёт в объятия, а он её сожмёт крепко и прошепчет в макушку, что ничего не боится. Её не боится.       Но Йерим руки под грудью складывает, глядя на проектор, прижатый к чужой груди, и… Что-то на её лице ни капли восхищения. Ничего, сейчас он ей всё скажет, гордо протянет добычу, они соприкоснутся пальцами, и тут уж он точно не растеряется, а там и до обещанного свидания недалеко.       И снова ничего.       — Контрольной завтра точно не будет: распечатывать негде, а показывать уже не с чего, — гордо выпячивает подбородок Джин и ждёт секунду, вторую, третью. Вот сейчас точно оценит его план, и до неё, наконец, дойдет, что за сокровище и красота в одном флаконе на неё свалились. Натуральный джекпот, лепреконская, мать его, удача!       Или через четыре секунды.       Сейчас?       Йерим смотрит на него со смесью недоумения и чего-то нового, пока непонятного, отчего Джин тушуется и начинает тараторить:       — Да ладно тебе, я ж хотел как лучше.       — Садись уже, а то цербер дырку в твоем затылке просверлит раньше, чем мы сходим на свидание.       Сокджин никогда не был глупым. До встречи с Со Йерим.

***

      Свидание идёт запланированным чередом: карусели в парке аттракционов тянутся вереницей самых искусных пыток для Йерим и довольным повизгиванием для Сокджина, а прогулка по людскому городу заставляет свернуть в бар.       За первым бокалом вина идёт второй, а на третьем она подозрительно не то уркает ему в плечо, не то икает. Джин решает, что форсировать события в данных обстоятельствах небезопасно для собственной жизни, и двигает её бокал к себе. Чужие пальцы — короткие и совсем тонкие, девичьи, — сжимаются на запястье с силой, которой позавидовал бы любой портовый грузчик.       — Ещё чуть-чуть, и ты мне руку сломаешь, — вежливо информирует Сокджин, хотя не надеется на то, что замечание сразу же будет принято к сведению. Кое-какие вещи невозможно держать в голове двадцать четыре на семь, когда ты суккуб-девственница и рядом твой соулмейт. По крайней мере, так ему объяснил некий Пак Чимин — куратор, инкуб и просто очень общительный демон, — когда инструктировал по поводу Йерим и её ситуации.       Например, сила, которая обычно в демонах с самого рождения, в суккубах просыпается только со всплеском гормонов от первой близости, или же при встрече с соулмейтом. И теперь её тело реагирует на привычные команды совершенно по-другому: Йерим, вполне возможно, предстоит по случайности испортить ещё целую кучу вещей, и лучше бы рядом в этот момент не было ни Сокджина в целом, ни каких-то его составных частей.       В какой-то момент взгляд у неё становится растерянным и не очень осмысленным. Об этом Чимин тоже предупреждал и там было что-то про «триста лет», много «но» и:       — Откинуться, может, и не откинешься, у тебя всё-таки девять жизней, как у каждого Каси , но мой тебе совет — покорми её кем-нибудь перед тем, как тащить в постель. Иначе она не посмотрит на твой опыт, силу и амулеты — утащит в коматоз, а регенерировать оттуда будет капец сложно.       — Лучше попробуй на людях, со мной всё равно не получится, — Джин кивает на всё ещё стиснутые мертвой хваткой пальцы, подразумевая, что до кормежки на нём, любимом, Йерим жизненным опытом ещё не вышла.       Когда суккуб всё же убирает руку, он разминает онемевшую кисть и смотрит, как свежие синяки стремительно меняют цвет с темно-фиолетового до грязно-желтого, прежде чем пропадают вовсе.       Им нужно уходить. Решать проблемы по мере поступления: сперва её Голод, потом её губы на своей шее.       Не наоборот.       С пониманием происходящего у Йерим явно случаются некоторые проблемы. Она не совсем осознанно, исключительно на одном порыве извиниться тянется к щеке Сокджина, собираясь чмокнуть и всё. Но под губами отчетливо чувствует и пульс, и сухожилия, и что там ещё входит в комплект его офигенной шеи.       Когда осознаёт, то ощущает себя юным героем из диккеновских рассказов. Когда тот наблюдает за жрущими в три горла богатыми господами через окно какого-нибудь заведения, где и молочные поросята, и огромный торт, но приобщиться к пиршеству может только глазами.       Йерим в каком-то смысле хуже, чем условному диккеновскому персонажу. У Йерим обед не то, что не за окном — ближе, на расстоянии вытянутой руки.       Досаду она выражает очень нехарактерным для себя звуком, более всего напоминающим то ли писк, то ли скулёж. Несколько раз моргает, с трудом фокусируя взгляд с первой попытки, и удерживает при себе любые оправдания и характеристики касательно пищевой ценности Сокджина (не английский завтрак на приеме у Сатаны, но очень, очень неподалеку).       — А почему нет? — тормозит в проходе Йерим. — Почему не ты? Мы уже пробовали, и не раз, всё было окей. И не обязательно же… Ну, ты понял.       Йерим старается выглядеть максимально незаинтересованной, хотя ей кажется, что она придумала офигенный вариант.       Джин уже делился с ней энергией по мелочи, чётко контролируя дозировку. И ничего страшного ни с кем не случилось. Йерим надеется, что сейчас это дойдёт и до Сокджина, а потом у него проснётся совесть, и проблема решится очень простым образом: она перекусит и они вернутся обратно в Нижний мир.       — Нет, ну если тебе кажется очень смешным прогуляться до какого-нибудь борделя, — она всем видом изображает оскорбленную невинность, хотя рядом нет зеркала, чтобы оценить степень правдоподобности, но судя по скептицизму на чужом лице — не сработало.       Примерно так, должно быть, чувствуют себя ответственные родители ребенка, который перерос сказки про аиста, капусту и «мама с папой очень любят друг друга, поэтому появился ты». Дальнейший секспросвет, как водится, вариативен. Сокджин вздыхает, жалея, что никто прежде не додумался выпустить полноценный справочник для потомков суккубов.       — Я делился, потому что мы были в Аду, и там магические амулеты работали на всю мощность, не давая тебе сожрать больше нужного, — смотрит мрачно и явно готовится к матерной отповеди. — Сейчас мы в нескольких десятках километров от портальной точки домой, и если я начну делиться, то ты угробишь нас обоих.       — То есть, поведёшь выбирать еду? — яда в её голосе явно чуть больше необходимого, но Сокджин терпит и:       — Поведу, — коротко кивает, а сам разве что зубами не скрипит.       Как только они садятся в такси, Сокджин начинает листать список контактов, выискивая нужный. Времена полевых работ для Чимина прошли давно, а вот привычка держать под рукой удобные варианты экстренной кормёжки осталась, на радость Джину. Он мысленно обещает себе отблагодарить инкуба и поворачивается к Йерим, которая демонстративно вжалась в противоположный угол машины и смотрит оттуда зверем.       — Это то?..       — Да, это именно то, о чём ты подумала. Чимин поделился нужными контактами, поэтому постарайся смириться за следующие минут пятнадцать.       Она пару раз открывает и закрывает рот, но в целом выглядит скорее обеспокоенной, нежели разозлённой: должно быть и сама прекрасно понимает, что вариантов у них не так уж много.       Миловидная девушка в форменном платье уточняет имя Сокджина и провожает их внутрь. Красное освещение китайского массажного салона не расслабляет, а скорее напрягает. В определенных условиях оно может скрасить вечер, но ни в одном из подобных сценариев не значилось свидание, Сокджин и Голод разом.       Имя массажистки она забывает примерно в тот же момент, как та его произносит. Йерим смотрит недоверчиво и даже растерянно то на девушку, то на Джина, напрочь забывая про и без того слабые попытки контролировать снова проснувшуюся пленительность.       Слабый запах нарда и лёгкое прикосновение к руке — этого хватает, чтобы голодно облизнуться и развернуться к девушке. Йерим не уверена, что тут принято форсировать события, но ей, в общем-то, уже и плевать. Она касается ладонью чужой щеки и чувствует на кончиках пальцев статическое электричество: кожу покалывает, но отдёргивать руку не хочется совсем. Массажистка по-кошачьи льнёт к руке и утягивает за талию на кровать.       Тяжелые драпировки платья девушки шумят, отдаваясь в ушах суккуба грохотом, и это последнее, что она запоминает, кроме смазанного лица Сокджина.       Чужая энергия напоминает дрожащее пламя: при желании можно раздуть, а можно загасить одним неосторожным движением. Сначала разворошить пальцами тлеющие угольки на кострище, а после затушить каждый по отдельности, вобрав всё тепло из остывающей золы и ещё немного.       Девочка оказывается податливой, как подтаявший воск. Предугадывает движения, изгибается, когда надо, и послушно усаживается сверху. Йерим быстро соображает, куда пристроить руки, чтобы всё происходящее вело к обоюдному удовольствию. Её энергия расходится теплом под кожей, заполняя пустоту где-то внутри, а потом этого кажется недостаточно. И Йерим ощутимо прикусывает кожу под ухом, запускает руку между её ног, желая вырвать хоть звук. Её совершенно не устраивает тишина и точно хочется ещё.       Массажистка отзывается каким-то вялым скулежом, почти переходящим в хныканье, но продолжает тянуть руки. Пальцы у неё неприятно прохладные, и Йерим это не нравится. Она не мыслит категориями «жива/мертва», чувствуя только Голод, и целиком отдаётся потребности напитать его: покрепче перехватывает оба запястья девушки одной рукой и скользит губами вдоль шеи.       Выходит не идеально, но жить можно.       Загадывать на время бессмысленно: Йерим голодна и понятия не имеет, что делает, так что девица может закончиться как личность и через сорок минут, и через две. Поэтому Джин садится в кресло напротив и сквозь полуприкрытые ресницы наблюдает. Прислушиваясь лишь к отголоскам чужих эмоций, отслеживая те ровно настолько, чтобы понять, если что-то вдруг пойдёт не так — невежливо оставлять после себя труп вместо чаевых, а рассчитывать сейчас на чужую сознательность не приходится.       Великая ответственность, как водится, приходит с великой силой — Марвел херни не скажет, — но иногда та все-таки запаздывает.       — Йерим, ты её убьешь, — предостерегающе подаёт голос Сокджин, почувствовав, что атмосфера ощутимо меняется. По чужим жалобным стонам может без труда расшифровать: умение держать себя в руках сегодня не завозили, приходите во вторник.       Если вмешается сейчас, массажистка отделается крепким сном, а если нет, как и советовал ему шепотом Чимин, то Йерим получит бесценный опыт. Джин стискивает челюсти, подаваясь вперед; несколько секунд залипает на чужую спину, к которой липнут каштановые пряди. Преподать Йерим урок ценой чужой жизни? Пожалуй, это было бы рационально. Охренительно неэтично, по отношению к желаниям самой Йерим, жестоко и в каком-то смысле даже грязно, но…       — Йерим, блять, — тянет за воротник снятого наполовину халата и снимает девчонку с суккуба. У них всё-таки свидание. Он отправляет несчастную за дверь и щелкает замком.       В Йерим энергии через край, особенно когда она огрызается на него сыто и даёт понять, кому тут не рады. А в Сокджине уже кипит вовсю то, чего он так боялся — злость. Будучи по природе своей Каси с врожденной специализацией «гнева», он обречен на вечный контроль эмоций, позволяя им выходить лишь в нужный момент. Сейчас очевидно далеко не тот самый момент, но Джин собирает её влажные волосы в кулак и дёргает на себя с силой.       — Недостаточно, да? — шипит над ухом, совсем близко, совсем зло. — Так я тебя поздравляю, потому что никогда не будет достаточно.       И швыряет обратно на кровать.       Йерим потирает ушибленное колено и трезвеет. Раз за разом мысленно возвращается к этому «никогда» — при каждом повторении оно звучит всё неприятнее. И что ещё хуже — всё правдивее.       — Знаешь, что самое паскудное? Я всё вижу и понимаю, но… — запинается, с трудом ещё соотнося приходящие на ум слова с ощущениями. — Но чувствую же, что у неё есть ещё. И это…       Так дело не пойдёт.       Сокджин меряет комнату шагами и чертыхается, вспоминая поучительный тон Чимина с его:       — В сексе как таковом не нуждается ни один суккуб — это всего лишь удобный способ «открыть» разум жертвы, убрать барьеры, мешающие свободной передаче энергии. Тактильный и визуальный контакт сильно упрощает задачу, но Йерим очень сильно клинит сейчас от Голода и так будет, пока она не лишится девственности. Тогда гормональная удавка ослабеет, и она сможет начать полноценное подчинение Голода.       Джин трёт переносицу и едва слышно матерится — не так он себе представлял их первый раз. И пофиг, что не дома в Аду, но точно не в массажном салоне где-то под Сеулом, на простынях, которые, как он сильно надеется, успели поменять перед их приходом.       — Давай.       Йерим смотрит немигающим взглядом на протянутую руку, пока на языке вертятся непрошеные комментарии, и пытается справиться с накатившей нервозностью. Что-то во взгляде Сокджина невидимо меняется, подавляя сомнения, и она пробует. Его энергия струится прямо под кожей, тягучая и совсем не похожая на человеческую, совсем не в том количестве, что у вымотавшейся китаянки.       Зрачки расширяются сильнее, чем того требует освещение, а дыхание сбивается практически на ровном месте. Она сдержанно выдыхает через нос и чуть выше вскидывает подбородок, не разрывая зрительного контакта.       Вытягивать энергию из демона гнева, без защитных амулетов — совсем не тот коленкор, что с человеческой девочкой, — это одновременно и сложнее, и лучше, и вкуснее.       И все-таки разница есть: прежде он отдавал ровно столько, сколько считал нужным. Сейчас же у Йерим чувство меры осталось в Аду — она хочет жрать и, собственно, жрёт. С завидным аппетитом, ничуть не заморачиваясь, хорошо ли чувствует себя основное блюдо.       Чистая ярость, клёкотавшая ещё несколько минут назад, заметно тускнеет и ослабляет хват. Джин на пробу делает вдох, ощущая не колючее, разрывающее ткани, копошение в груди, а мягкое движение более плотной и оформленной злости вдоль позвоночного столба. К нему примешивается тягучее, бьющее кипятком возбуждение.       Её ладонь оказывается на его груди, пересчитывает пуговицы на рубашке и скользит вверх, обжигая ледяными мурашками кожу загривка. Она давит на затылок, заставляя нагнуться над ней и облизывает пересохшие губы.       — Сокджин, или сейчас, или хрен я ещё пойду с тобой на свидание, — сквозь зубы шипит Йерим, переполненная чужой яростью.       Его просить дважды не нужно — не в этом состоянии около-транса и давно прогорающего желания взять её. Он впивается губами, но больше зубами, и жадно пробует на вкус. Дорвался. Йерим стонет ему в рот, передавая с вибрацией отфильтрованную эмоцию злобы, которая сейчас больше напоминает стягивающее жилы возбуждение. Джин фиксирует руку на её шее, большим пальцем давит на челюсть, раскрывая, и проникает языком глубже. Чтобы вылизать, слиться — мокро, звучно и с рыком.       Вклинивается между её ног, придавливая к матрасу, и с какой-то гадкой иронией отмечает про себя: «как родной влетел». Пальцами пробует на ощупь кожу, внутренне содрогаясь от восторга — бархатная, как он и представлял, — но Йерим быстро сминает между зубов это чувство, прикусывая его кожу на шее.       — Будет больно, — предупреждает и сам же больно сдавливает руками ребра, подтягивая её выше на кровати.       Йерим кивает, но Джин уже не видит — выкусывает, выцеловывает по куску от её тела, попутно успевая раздеть. Острые углы ребер, разлёт ключиц, упругая грудь и чувствительный сосок. Её выгибает до хруста, когда зубы смыкаются на плоти, и раздаётся первый натуральный стон: гортанный, рваный с томным выдохом и выхлопом собственных эмоций. Его мгновенно накрывает паутиной её злости, Голода, возбуждения.       Такая эмоциональная мясорубка срабатывает катализатором, вынуждая его рвануть молнию на джинсах и рывком стянуть их. Он языком оставляет дорожки на внутренней стороне бёдер, прикусывая нежную кожу в опасной близости, и скребётся ногтями вверх: вдоль ребер, солнечного сплетения, шеи прямо к губами. Йерим послушно раскрывает рот, впуская чужие пальцы, и одновременно с этим разбивает Сокджину хребет, подчиняя себе, кажется, окончательно.       Он нависает над ней, толкаясь пахом между ног, чтобы почувствовала, чтобы хоть на секунду выбить воздух из её груди. Но Йерим прикусывает его пальцы, проходясь языком между, и раскрывает горящие сиреневыми радужками глаза. У Джина машинально откликается нутро, опаляя жидким янтарём вокруг зрачка. И это первый раз, когда можно не просто воображать у себя в голове, а почувствовать, как формируется нерушимая связь. Как на костях выжигается один на двоих рисунок, связывая тугой удавкой само их существование.       Сокджин вынимает влажные пальцы и входит ими в неё, замирая на её громком «ох». Ждёт, позволяя прощупать каждое из новых ощущений. Целует, делясь своими собственными. Скользит губами на шею к уху, ласково зажимая мочку зубов:       — Потерпи.       Растягивает её методично, постепенно, пробуя на отклик каждое следующее движение. И когда слышит глухой стон выше обычного, переворачивает на живот, успевая воспользоваться крохами трезвости и заботы, сунув подушку между ней и кроватью.       Пробует языком частокол девичьих позвонков, стягивая с себя влажную от испарины рубашку, и расстегивает собственные брюки. Йерим неосознанно жмётся теснее, ищет более близкого контакта, жадно сминая в пальцах простынь, и скулит-рычит глухо в матрас.       Он входит в неё одним движением, не дает опомниться, больно сдавливая пальцами затылок. Двигается до отчаянного медленно, запечатывая на подкорке картину того, как между бёдер растекается липким и красным чужая невинность. У Сокджина было достаточно девственниц, но Йерим — никогда. Её хочется не просто запомнить, её хочется впитать в себя всю.       Когда оторопь и боль первых ощущений спадает, она сама несмело двигает бедрами назад, насаживаясь плотнее до искр из глаз. Джин невнятно рыкает в её лопатку, распрямляется и медленно, почти вальяжно, наматывает чужие волосы на пальцы, чтобы в конце сжать в кулаке и натянуть. Фиксирует её в болезненно выгнутом положение, меняя нарратив движений.       Толчки становятся рваными, с оттяжкой на её стоне, пока свободная рука умело давит на изученные чувствительные точки: пальцами ущипнуть за сосок, царапнуть между ребер, сдавить в районе тазобедренных косточек. Он то ослабляет хват на волосах, позволяя зарыться носом в смятую простынь, то вновь натягивает на себя, прогибая до воя, а потом опять повторяет. Сокджин трахает с утробным рыком, кусая то плечи, то загривок и втягивает носом эмоции, которые Йерим не успевает проглотить: возбуждение, желание, подчинение, удовольствие.       Она срывает голос, когда он отпускает волосы и сгибается над ней, проходясь пятерней по влажной спине. Удовольствие, граничащее до этого с натуральной болью, лопается острым конфетти, раздирая плоть первым оргазмом. Мышцы сокращаются судорогой, сдавливая член и заставляя Сокджина дернуться назад, чтобы выйти и кончить.       Он устало тычется лбом в её лопатку, пытаясь восстановить дыхание, и видит-чувствует, как у них на загривках огненными линиями прорезается красивая татуировка трискелиона. Не сдерживается, обводит края рисунка указательным и слышит шумный выдох облегчения.       — Все-таки соулмейты, — куда-то в простынь заключает Йерим.       — А ты, блять, сомневалась? — фыркает с недовольным смешком демон. — Я только не понял, почему трискель, если нас двое?

***

      Запрокинутая голова открывает беззащитное горло, поздний вечер выкусывает из адской гончей остатки самосохранения. Неожиданное задание, вырвавшее его из Ада в мир людей, всё ещё отдает внутри смесью адреналина с возбуждением. Слишком долго, слишком ярко, слишком чувственно для просто не доехавшего до пункта назначения грешника, но он об этом подумает позже — в собственной кровати.       В раздраженной недостатком сна слизистой глаз скрипит песок, когда псовий загривок Хонбина обжигает болью. Он в пару шагов оказывается у витрины магазина, разворачивается, выгибается кое-как и видит огненный рисунок трискелиона на загривке.       — Твою мать!       Первое, что он делает, возвращаясь в Нижний мир, — идёт в администрацию университета с целью взять больничный и спрятаться в какую-нибудь нору, но встречается с цепким взглядом инкуба. Чимин не смотрит, а щупает и мгновенно находит нужное, оттягивая куртку с футболкой.       — А вот это уже интересно, — цыкает тот, слегка хмурясь. — Какие планы?       — Не твоего ума дела? — тут же ощетинивается Хонбин, хватая нужный для отгула бланк.       — Как знать, — вальяжно пожимает плечами Чимин, похрустывая пальцами. — Дело может и не моё, но моей подопечной уж наверняка. Если вдруг тебе интересно, у неё сегодня проявилась метка один в один с твоей.       Договаривать, объяснять что-то не нужно — Хонбин всё понимает без лишних слов, потому что знает: характерная метка проявляется у суккубов только после секса с соулмейтом. И что-то хэллхаунд не припомнит, чтобы он сегодня с кем-то трахался.       — Значит, этот дранный кошак её всё-таки добился, — с горькой усмешкой рыкает, не сдерживается, цербер. — Тем лучше.       — Правда так думаешь?       — Да, — честно заявляет адская гончая, гордо задрав подбородок. — Я ей дать ничего не смогу.       — Может быть, — кивает Чимин, перебирая пальцами магические амулеты на браслете, — но далеко все-таки не убегай, хотелось бы изучить этот вопрос.       Хонбин и рад бы исчезнуть подальше, да не может. Тело так и тянет магнитом к той, кого его зверь учуял ещё в первый учебный день в битком набитом первокурсниками коридоре. Мало кто знает, но адские гончие своих соулмейтов чувствуют сначала по запаху, а потом уже подтягиваются метки и прочая связывающая хрень.       Учуяв в тот день терпкий, тяжелый запах жженого аниса, Хонбин сразу всё понял и против воли послушно задрал голову, жадно втягивая аромат. Через час, гонимый инстинктами гончей, он оказался нос к носу с ней — с Со Йерим. Ещё через час цепочка с амулетами пополнилась отныне единственно важным, тем самым, который защищал от влияния суккубов и хоть как-то трезвил, не давая сорваться к ней.       Время шло, их грызня, начавшаяся на почве банального «фу, я сказал, нет никаких соулмейтов» отрицания, приобретала монструозные очертания. А знания о ней и её природе кропотливо распределялись по черепно-мозговым отделам адского пса. Он не хотел знать, но узнал о её девственности, об отце — князе тьмы, — о кураторе-инкубе, которого приставили, чтобы тот проследил за становлением будущей княгини, и даже о том, что за ней упрямо носится Каси.       Первым порывом было осадить Сокджина, потому что на верную смерть шёл, а после, трезво обдумав все варианты, Хонбин решил, что так оно даже лучше. По обычаям, в свою первую ночь суккубы убивают партнера, раскрывая весь потенциал своих сил, и это лучший способ не просто повзрослеть, но и принять свою натуру, с чем у девчонки очевидные проблемы. Исключением были только соулмейты, которые за счёт крепкой связи выживали, но Хонбин с ней спать не собирался.       Он думал, что оказывает ей услугу — раньше повзрослеет, раньше примет тот факт, что ходить ей без пары остаток дней. Кто ж знал, что Со Йерим действительно особенная.       Бесит.       Её исключительность, её довольное и расслабленное лицо, когда Сокджин обнимает со спины, — бесит до выгибающихся иголками вовнутрь позвонков. Глотка так и чешется зарычать, обернуться зверем и впиться в кошачью холку, раскусывая надвое.       Хонбин выдыхает из легких весь запах аниса и разворачивается на пятках в противоположную от них сторону, подтягивая горловину водолазки выше. Спешит добраться до деканата и жадно впиться в губы аспирантки с кафедры демонологии. У неё ультимативно короткая юбка, мягкие бёдра и горячая, узкая глотка, так гостеприимно принимающая в себя его член. Размазанный контур припухших губ, липкий тинт, оставляющий неприятный след-плёнку по всей длине, и нарочито комичный, чавкающий звук в самом конце. Бесит до дрожи, потому что во рту после этого не остается ничего, кроме отсыревшего привкуса ржавчины и крови.       Кажется, он прокусил себе язык, так сильно старался не представлять, не видеть под веками её.       Сидя за преподавательским столом спустя двадцать минут, Хонбин чувствует слишком много всего сразу: горчащий вкус помады аспирантки, раздражение от перевозбужденных студентов за дверью, сытость после механического секса и иррациональное удовольствие от того, что Со Йерим вдруг поднимает на него свои, горящие сиреневым, глаза.       Трехголовая псина внутри него подбирается вся, соскребая когтями хилый нутряк и обнажая красную радужку церберских глаз. Хонбин прикрывает веки, умоляя зверя угомониться, и видит сквозь ресницы, что самого важного амулета не хватает. Видать слетел, когда аспирантка торопливо расстегивала ширинку его джинс, царапая своими ногтями всё, что попадалось под руку.       Недовольно цыкает, но всё же тянет себя за шкирку к «ничего не было» телодвижениям: с нарочито скучающим видом подпирает подбородок кулаком и ухмыляется одним уголком губ, глядя на Йерим.       — Билет тянуть будешь или сразу на пересдачу пойдешь?       — А есть смысл пытаться?       Не то, чтобы он нарочно пытался завалить её на каждом шагу, пользуясь властью аспиранта, но все-таки пытался. Лабораторные, практические, доклады — всё подвергалось неудержимой критике и растаптывалось в крошево, причем такое скрипучее, что заткнуть уши хотелось даже чертям в Чистилище. А в свете последних новостей перепалки не стали громче, наоборот убавили в звуке, но стали злее. Порой Хонбин даже себе не мог признаться, зачем цепляется к ней. Будь то юбка, задранная чуть выше положенного для суккуба, или таймс-нью-роман одиннадцатым, а не четырнадцатым — всё разматывалось до уровня шипящего в ухо «ты мне отвратительна».       Просто нутро, и без того клекотавшее на студентку, сейчас будто и вовсе с цепи сорвалось, желая клацнуть зубами на плече и разметить свою территорию.       А Йерим будто нарочно: нагибается над столом, упираясь ладонями в дерево, и кофта с широким вырезом соскальзывает набок, оголяя острое плечо с цепочкой бордовых засосов. Сытость после аспирантки пропадает влёт, а вынимающая хребет ревность снова топит радужку красным, мешая разглядеть её текучее движение.       Хонбин с запозданием чувствует прохладное касание пальцев, приглушающее лихорадку злости и обнажающее его меченый загривок. И почти не слышит слабое и едва различимое:       — Блять.       Всё, что он слышит — это шум крови, гонимой инстинктами. Всё, что он чувствует — это пульсацию и анисовую горечь на языке, распускающуюся вместе с первой каплей, попавшей в пасть гончей.       Всё о чем он думает, вгрызаясь в шею своего соулмейта, — «блять» это слишком мягко для ситуации, в которой они все оказались.       — Пиздец, — шипит ошалелый Сокджин, врываясь, наконец, в аудиторию.       — Ещё какой, — тоскливо отмечает Хонбин, отрываясь от плеча суккуба, и подхватывает её за локти, чтобы мягко усадить обратно на стул.       Это первый и последний раз, когда они все втроём соглашаются. Им бы запомнить этот момент, обвести дату в кружочек и отмечать, потому что впереди только бесконечность из споров, ссор кошки с собакой, застрявшей между ними Йерим и:       — Зато как весело, — от довольно улыбающегося Чимина из-за угла.