Сигареты

       Калеб сглатывает, пристыженно отводит взгляд в пол. Спалился так глупо, совсем как одногодки. А ведь правда думал, что перерос.       — Что это? — спокойный, требовательный тон.       — Сигареты — отвечает не громко, успев глянуть на треклятый коробок, прежде чем вернуть взгляд в прежнюю точку и ещё сильнее вжаться в стул.       — Откуда они у тебя? — Войд очень сердит. По нему не видно, но за то время, что Калеб провёл вне семьи, он научился различать оттенки голоса и видеть подтекст слов.       — На улице нашёл, хотел выбросить, но… — договорить не дали, грубо взяли за воротник, вдавливая в стену вместе со вставшим на дыбы стулом.       — Врёшь — озвучивает очевидный факт инспектор –, на какие деньги ты их купил? Кто посмел продать их тебе?       — Д-деньги с обедов. Прод-дал какой-то парень, не помню точно… — заикается, торопливо отвечает. Знает, что всё равно не избежит наказания. Может, получиться хоть сгладить?        Не получилось. В правую скулу прилетает не слабый удар. Голова резко поворачивается влево, затылком касаясь стены. Стул с грохотом валиться спинкой на пол, самого Калеба берут за глотку, оставляя на весу.        Шипит, больно, неприятно, унизительно, но заслуженно.       — Вспоминай — продолжает негодовать тем временем Войд.       — Темноволосый, зелёные глаза, рост где-то сто семьдесят, низкий голос, имя вроде как Кей — на одном дыхании выпаливает Калеб, сразу после чувствуя удар во вторую щёку.        Неосознанно брыкается ногами, пытается отодвинуть железную хватку с горла, чтобы хоть немного подышать. Конечно, инспектор рассержен и быстро это не кончится, но тихая надежда на помилование никак не хотела умирать.       — А говоришь, что не помнишь — рассматривая следы от удара, заявляет инспектор — почему курить начал?        Почему? А Калеб и сам не знает. Просто хотел сбросить стресс, отвлечься от постоянных несбыточных мечт, желаний вернуться в семью, снова увидеть родной дом, кружащуюся над обедом Кейт, ощутить запах жареной курицы с картошкой и…       — Отвечай — хватка на горле сжимается сильнее, хотя, казалось бы, куда больше? В уголках глаз проступают слёзки, Калеб кашляет и сипло отвечает.       — Хотел… Попробовать — первое, что приходит на ум.       — Зачем? — тот же вопрос, но иная формулировка.       — Хотел… Кх… Понять, зачем… Курят… Люди… — через вздохи проговаривает. Дышать становится совсем нечем, кажется, что вот вот грохнется в обморок. Видит перед собой лишь нахмуренные брови и недовольный взгляд. Внезапно хватка ослабляется и он падает на пол. Секунда бездействия, прошедшая для мальчишки как вечность, и резкая боль в правом боку. Калеб вскрикивает, он должен был ожидать, должен был подготовиться, а не бездумно хватать воздух, наслаждаясь потерянным временем. Войд любит бить ногами, как он мог забыть?       — Вот как, значит — ещё один удар, уже сильнее. Калеб сжимается калачиком, но с пола встать не смеет. Ещё до конца не понимает, за что его так сурово наказывают, но осознаёт, что своим сопротивлением сделает только хуже. Такое уже было однажды. После того, как парень в приступе неконтролируемой ярости поднял руку на инспектора, ходил с разбитым носом ещё как минимум неделю. И так придётся замазывать синяки на лице. В школе, может, и поймут, но вот самому Калебу будет до конца своих дней стыдно за такой очевидный промах.       — Вот что я скажу тебе, Калеб — тем временем продолжал свой воспитательный процесс Войд, заставив подопечного перевернуться на спину и посмотреть на своё лицо —, люди убивают себя. Хотят поскорее уйти из этого мира, портя свои лёгкие ядовитым дымом. Неблагонадежные граждане Империи, угрозы, которые надо устранять. Ну или перевоспитывать.        На последней фразе Войд ударил Калеба мыском ботинка в живот, заново выбивая только скопившийся в груди воздух. Глаза закатились, губы чуть подрагивали от не вырвавшегося крика. Было больно, правда больно. Калеб устал ходить с переломами рёбер, устал видеть сочувствствие в глазах медсестёр, устал фальшиво улыбаться одноклассникам. А ведь он делал всё, чтобы не косячить. Практически всегда слушал Войда, стараясь стремиться к идеалу. Этот раз был немыслимым исключением, подростковой замашкой. То, через что проходят все, однако вряд ли выходят с синяками от побоев на теле и лице.        Войд присаживается на корточки, беря подростка за волосы и заставляя посмотреть себе в глаза.       — Ты помнишь, что я говорил тебе о порядке? — спрашивает, и так зная ответ.       — Во всём и всегда слушаться вас, быть благонадёжным гражданином Империи и идеально исполнять свой алгоритм — глухо отзывается Калеб, всё ещё жмурясь от боли. Кажется, в этот раз ему сломали два ребра. Ну хоть не три, и на том спасибо.       — Верно, что из этого ты сегодня нарушил? — следующий вопрос звучит даже менее агрессивно. Удивительно.       — Я не был благонадёжным гражданином Империи — обречённо отвечает Калеб, уже наперёд зная, что произойдёт дальше.       — Всё правильно, и что ты должен теперь сделать? — финальный вопрос, последний гвоздь в гроб, Калеб сглатывает.       — Доказать Империи свою благонадёжность и выпросить разрешение получать от неё заботу — к концу предложения голос стал совсем уж тихим.       — Умница. Делай, что нужно — Войд отпускает волосы Калеба, позволяя тому подняться с холодного пола.        Этот ритуал стал традицией. Неким обязательным обрядом очищения после акта наказания. Калеб должен был голым, чистым и открытым перед Империей и законом, честно и чётко, не сбившись, пятнадцать раз подряд проговорить «Империя любит и заботится о нас». Если парень хоть немного, но сбивал ритм, число повторений увеличивалось на пять и так до тех пор, пока Калеб не сможет проговорить полностью без запинки.        Он неторопливо расстегнул свой костюм, показывая Войду своё побитое, голое тело. Ещё не зажитые старые гематомы бледнели на фоне новых, только что полученных. Инспектор рассказывал, что без одежды люди чувствуют себя беззащитными и им сложнее даётся врать Империи. А так как Калеб собирается просить прощение за содеянное, он не может иметь и шанса на враньё. Костюм уже на полу, Калеб последний раз сглатывает и начинает говорить.       — Империя любит и заботится о нас, Империя любит и заботится о нас, Империя… — раньше Калеб сбивался из-за смущения и страха перед инспектором. Сейчас же, находясь на опыте, это становится мелочью. Нужно продолжать вести счёт в голове. Сколько он уже сказал? Раз девять точно было. Больше пятнадцати сказать тоже нельзя, Войд воспримет это как нарушение прямого приказа, что приведёт к новой порции побоев. Тринадцать, четырнадцать… — любит и заботится о нас.        Он не сбился! Впервые за всё время сказал всё чётко с первого раза. На радостях посмотрел в глаза Войда, но не увидел там и намёка на одобрение. Лишь сухое.       — Одевайся, ужин на плите. И чтобы я эту дрянь у тебя больше не видел — кивок на сигареты и ровные шаги, ознаменовавшие уход инспектора из комнаты.        Калеб расстроенно вздыхает. Придётся заглянуть в медпункт перед тем, как пойти на общую кухню. Полицейские хоть и люди понимающие, в вопросах Войда так уж точно, но всё же остаются людьми, перед которыми нужно держать марку. Лучше он съест холодный ужин, чем будет пытаться не слышать сочувственный шёпот с соседних столов.        С этими мыслями Калеб неторопливо одевается, жмурясь от боли в рёбрах, и выходит из комнаты, оставляя на столе так и не выкуренные ни разу сигареты.