грёза

я весь в огне, не собираюсь тлеть,

стану костром, буду искриться,

буду пылать, чтобы согреть.

светом окину улыбку на лицах

      Газовая плита, с треском и рокотом снова прекратившая работу, уже посерела внешне, а краска на ней, потрескавшаяся и отваливающаяся небольшими хлопьями, давно утратила первоначальный белёсый оттенок. Рваный тюль на окне едва ли прикрывал от безразличных, но цепких взглядов прохожих, а неизменный фикус на подоконнике был готов взмолиться о хотя бы одном стакане воды. Эдгару, всё-таки, было плевать на это растение.       Он, сидя на стуле и прижимая к себе колени с изрисованными ручкой домашними штанами, разглядывает сырое светло-коричневое пятно на потолке. Его сосед, бывший учитель начальных классов, снова запил и опять затопил бедного студента. Вода с раздражающим отзвуком капает в старый пластмассовый таз.       Стук капли о поверхность. Ещё один.       Медленно, но верно темнеет; времени всего ничего — пять вечера — и зима расставляет свои правила. Чёртов снег за окном. Чёртов сосед сверху, старая кошёлка напротив, дети, кричащие во дворе, и собаки, лающие в пять утра. Эдгар хочет выспаться, переехать в район получше и как можно скорее отучиться в сраном универе.       А ещё, пожалуй, хочет прижать Фэнга как можно крепче к себе. 17:24, придурок с фонтанки я зайдв типа вот щас не пцгайся

17:28, эдгар-без-кличек

меня сосед затопил. жду.

      Эд кладёт телефон на маленький квадратный стол, ножки которого были исцарапаны так сильно, что, казалось, до этого здесь жила не многодетная семья, а какие-нибудь заводчики грызунов, и протяжно выдыхает. Резко хочется приехать в родной город, навестить маму, братьев и нелюбимого отчима, которого он знал с самого детства, пройтись по родным заснеженным закуткам и заглянуть в до боли знакомую серую школу, портрет Пушкина на которой, нарисованный черной краской, давно выцвел и потускнел.       Ожидание тяготит. Стрелки часов неприятно тикают где-то на фоне, словно предрекая скорую встречу, и Эдгару становится не по себе. Пора ему сказать, как дела обстоят на самом деле. Что их совместное фото на мосту у чёртовой речушки до сих пор хранится у Эдгара не только в качестве заставки на телефоне, где он, недовольный и ошарашенный, пытается скрыть лицо за длинной чёлкой, но и в папке «избранное», где Фэнг, широко и счастливо улыбаясь, приобнимает за плечо пока ещё какого-то незнакомца. Любимое фото. Самое ценное; будь возможность, Эд без труда бы распечатал несколько таких и повесил над низким неудобным диваном, на котором спит, на холодильник, прикрепив старым и пожелтевшим от времени магнитом с курортного города, положил бы под чехол телефона и носил бы одну в кошельке.       Потому что ему это дорого. Дорог Фэнг, сейчас слоняющийся в путаных дворах пятиэтажек в поисках нужного подъезда, дорог его голос, на звонке часто заглушающийся неосторожными пальцами на динамике, дороги сраные кружочки в телеграме с пожеланием доброго утра на невозможно ранней для его режима сна первой паре и, конечно же, дороги многочасовые разговоры за крохотным столом, когда Фэнг сидит на табуретке с подкосившейся ножкой и старается не упасть, параллельно с этим рассуждая, что их страна — не лучшее место. Но он благодарен ей за то, что в ней рождаются такие люди, как Эдгар. И что такие люди в итоге появляются в чьей-то жизни.       Дорого. Конечно. Неудачный опыт отношений — всё, что есть у него за спиной. Но разве это повод отстраняться от Фэнга? Эд верит в людей. Верит в себя. Верит в Фэнга, сделавшего первый шаг, и верит даже в бесячего соседа сверху, сейчас разбивающего что-то о пол. Наверное, очередную бутылку водки.       Стук в дверь, потому что звонок давно сломался. Эд подрывается с места, на ходу сбивая все мысли и отгоняя непрошенное волнение. Никто иной, как Фэнг. В мыслях, словах, чувствах.       — Привет. — Он улыбается и, стряхивая с волос местами растаявшие снежинки, заходит внутрь крохотной квартирки, насквозь пропахшей рутиной и одиночеством. — Что с соседом?       — Всё капает. — Эдгар облокачивается на стену, скрещивает на груди руки и со вздохом кивает в сторону кухни. Осёдлая темнота коридора скрывает любимый и нежный взгляд карих глаз, и Эдгару нравится, как щурится гость, стараясь выцепить взглядом что-то конкретное. Найти в уютном полумраке замызганной хрущёвки свой огонёк.       — Так это… Ты пробовал, ну, подойти к нему? — Фэнг стягивает белое пальто и кладет его на низкий мягкий пуф. — Или стремаешься?       — Типа того, — Эд неловко отводит взгляд, — там мужик метр восемьдесят и весит под сотку. Если разозлится — я обратно к себе провалюсь. Через пол.       — Вместе сходим?       — Позже. Пока не стоит.       Эдгар нарушает атмосферу, зажигая тусклую светло-жёлтую лампу. Фэнг, растрёпанный и, как всегда, радостный, по привычке первым проходит на кухню и едва не запинается о таз, наполненный грязной водой.       — Ты просто так пришёл? — Эд нажимает на кнопку электрического чайника и открывает навесные шкафы. Как обычно, чёрный чай с земляникой. — У меня еды нет.       — Ничего страшного. — Пропущенный первый вопрос заставляет насторожиться, потому что Фэнг, замявшись, неловко садится за стол и начинает вертеть в руках собственное кольцо. — Я пришёл тебя проверить. С учёбой в последнее время совсем пиздец, ты, пожалуйста, не думай, что я не хочу тебя видеть. Стараюсь, как могу, но и преподы говно, и жизнь.       — Да ладно тебе. — Эдгар шуршит пакетами в надежде найти хоть что-нибудь сладкое и ждёт, пока закипит вода. — Как, вообще, дела? Не хочешь погулять на днях?       — Можно. Ко мне заглянешь заодно?       Эд ухмыляется и кивает головой. Фэнг так часто приходил в его квартирку, что, наверное, уже стал неотъемлемой частью её интерьера. Что этот белый стол с небольшой сахарницей на нем, что этот коридор с белым пальто на пуфе, что диван, иногда не сложенный с утра из-за нехватки времени и обычно занятый Фэнгом, который играл в глупые игры на телефоне и ругался на таких же тупых сокомандников… Это всё — часть Эдгара. Часть его самого, тот самый недостающий кусок пазла, который обретает подходящую форму только тогда, когда рядом Фэнг. Представить свои серые будни без этого идиота уже не получается, а вообразить, как он, смущённый и взбудораженный, замирает в объятиях Эдгара и краснеет от невесомых поцелуев — получается. И, наверное, от этого должно быть неприятно и неловко, но Эд только млеет от своих же фантазий и хочет рассказать, как сильно он привязан. Как сильно влюблён и восхищён.       — Иногда мне кажется, что я сам закапываю себя ещё глубже, — неожиданно начинает Фэнг, когда перед ним ставят кружку земляничного чая, — то есть, Эд, у меня, вроде бы, есть всё, — парень мотает головой и тут же поправляет растрёпанные волосы руками, — но всё что-то не то. Путаюсь сам в себе — в один момент, вроде бы, уверен в том, что делаю и чувствую, а потом нихрена. И так всегда.       — Ты говоришь про что-то конкретное? — Эдгар кладёт на стол всё то же печенье, некоторое из которого ещё в магазине было сломано пополам. Как всегда. Такие вечера — время их откровений.       — Да. Но нет. Я потом скажу, если смогу, — как можно честнее отвечает Фэнг. — В последнее время всё так… сложно? Сил хватает только на то, чтобы к тебе идти. И опять плакаться.       Эдгар от подобного заявления в глубине души ликует. Разве это — не доверие? Не желание рассказать ему то, что обычно остаётся «за кадром»? Но в итоге отчего-то неловко.       — Я могу помочь? — Эд берет в руки ту самую, со сломанной ножкой, табуретку, и ставит ее прямо напротив Фэнга. — Ты только скажи.       — Знаешь, я долго думал о том, что, ну, многие вещи в моей жизни вообще спонтанны.       — Вообще-то, так и есть. — Эдгар тихо усмехается. — Но мы бы без этого не познакомились.       Гость открывает рот, чтобы моментально ответить что-нибудь вроде «Ну, да, я идиот, но и ты — не лучше», однако не произносит ничего и расстроенно пьёт из чашки горячий чай. Эд выжидает. Ещё немного — и Фэнг расскажет, в чем дело. Им всем нужно время.              Эдгар садится напротив и, немного замявшись, берёт чужую руку в свою. Длинные грубые пальцы, родинка на ладони, аккуратно остриженные ногти и маленькое, едва заметное и нарисованное гелевой ручкой сердце — это все так… так в его стиле. Он думает, что ведет себя слишком по-девчачьи, слишком наивно и слишком глупо, но отгоняет все эти мысли ради одной-единственной.       Ради чувства. Отстранённого тепла любимых рук, обжигающего насквозь, потому что Эдгар, наконец, понял — он не был влюблён, пока не оказался в чёртовой хрущёвке на окраине Питера. Не был влюблён, пока к нему в жизнь не вломился синеволосый идиот, любующийся Фонтанкой и подзывающий сделать совместное фото. И эта влюблённость, не первая, но невероятно яркая, ослепляет и вселяет уверенность. И плевать на озлобленных людей, снующих за окном детей, плевать на условия хаоса и отчаяния и, конечно же, плевать на то, что будет дальше. Сейчас Фэнг именно с ним.       Он открывает рот, силясь что-то сказать, и вмиг дыхание перехватывает.       — Что, если ты, скажем, мне нравишься? Как на это реагировать? — пока Эдгар переваривает фразу, его собеседник от напряжения и смущения встает со стула, выпускает из своих ладоней бледную худую руку, что-то бурчит и, оставляя почти полную чашку на столе, в панике трясёт руками. — Ну, то есть, если я теоретически бы сказал тебе такое, то…       Эдгар всё так же, уставившись на свой тёмно-коричневый линолеум и взглядом выбирая в нем прожжённые чем-то дыры, прокручивает сказанное ему ещё раз. Теоретически?       — Но ты же сказал, да? Что ты имел в виду? — он неловко смеётся и от удивления закрывает рот рукой. «Мысли материальны» — так, вроде бы, говорила мама, когда он захотел заболеть, чтобы не идти в школу, и в итоге слёг с ангиной? Уместно ли это сейчас?       — Блять, я не знаю, Эд. Сказал лишнего. Не знаю, я пойду… — Фэнг впопыхах все-таки запинается о злосчастный таз, опрокидывает его и разливает воду. Но лишь еще громче, явно перенервничав, ругается и бежит в сторону входной двери. — Прости. Завтра напишу.       Входная дверь хлопает до неприятного громко. Всё произошло слишком быстро — или Эдгар, наоборот, был слишком медлителен? Чужое пальто таким же несуразным комом лежит в коридоре, вода растекается по полу, и тиканье часов заглушается бешено бьющимся сердцем. Эдгару дали шанс.       Крик соседа сверху. Сплошной мат.       Эд выбегает на морозную улицу в чёртовых носках с рисунками маленьких призраков, в глупой чёрной футболке с потрескавшейся от постоянных стирок эмблемой любимой группы и, как завершение, в пижамных полосатых штанах — чтобы те самые дети на улице посмотрели на него с полным недоумением. Белое пальто в руках, чёлка, мешающая глазам, стойкое желание выпалить все мысли из головы прямо сейчас. Прямо перед Фэнгом, замершим в нескольких метрах от подъезда в нерешительности, потому что и холодно, и больно, и стыдно. Перед ним.       — Если нравлюсь — то ты, блять, идиот. — Эдгар нервно поправляет чёлку и дрожит то ли от мороза, то ли от волнения. — Потому что о таком говорят явно не со слов типа «допустим».       Фэнг растерянно пожимает плечами и делает шаг назад.       — Господи, дебил, ты же замёрзнешь! — Эд подходит ближе, протягивая пальто и отводя взгляд себе под ноги. — Хочешь, я сам скажу?       — Что?       — Признаваться надо нормально, Фэнг, а не убегать, как будто накосячил. Меня соседка снизу убьёт, если и её в итоге зальёт. — он смеётся, пока мороз пробирает до самых костей, и тут же, словно почувствовав, что эта фраза не может стать последней, заглядывает в любимые глаза с настороженной решительностью. — Ты мне нравишься. Но, пожалуйста, зайди внутрь и вытри весь бардак, который устроил.       — Нравлюсь?       — Я не шучу. Фэнг окончательно теряется и, стараясь скрыть факт полного смятения, устремляется в пыльный темный подъезд, перехватывая друга за запястье.       — Холодно ведь.       Эдгар настойчиво просит освободиться, взглядом пробегается по бело-зелёным стенам, с которых давно осыпался слой краски, по серым ступеням, недавно помытым той самой соседкой снизу, по банке энергетика в углу под лестницей и по однотипным чёрно-коричневым дверям в квартиры. Пересекается глазами с Фэнгом.       Тот прижимает к себе излюбленное пальто, и, перебирая между пальцев ткань его подола, шепчет под нос нелепое «прости, Эд, я такой тупой». Повторяет слова раз за разом, пока тот, наконец, не просит поднять головы и не улыбается самой широкой в мире улыбкой. Такой, какая может быть только рядом с ним.       — Почему иногда ты слишком болтливый, а иногда — как я? — Эдгар опять смеётся, в глубине души жаждая лишь одного. Определённости. Потому что сейчас решается их судьба.       — Я напуган, и, наверное, немного зол на себя, — ропщет, но выпаливает Фэнг, — у меня завтра первая половина дня свободна, я могу зайти?       — Я не могу. Ты и правда сраный гений.       А Эдгар готов смеяться, не переживая, что от шума из своих квартир повыходят соседи даже с пятого этажа, что тот неуравновешенный алкоголик снова назовёт его педиком и попытается кинуть чем-нибудь, что его отчим, узнав про Эда и его вероятного парня, оборвёт с ним все контакты. Он не переживает.       Да и не хочется; губы Фэнга на вкус как первое свидание, как глубокая привязанность и как совместная фотография у Фонтанки.       И плевать на серые постсоветские будни, на перегоревшую подъездную лампочку, на витки паутины под лестницами. Важны только сбывшиеся грёзы в лице нежности и Фэнга, раскрасневшегося не от минусовой температуры, а от мягкости чужих губ.