Самоконтроль

      Прости меня, Господь Всемогущий, ибо я слаб. Я грешен, порочен и наверняка не стою твоего внимания, но больше не знаю, к кому мне обратиться. Так ли ценна жизнь, которую ты мне дал? В чём смысл, если я только и могу что отталкивать тех, кому, хочется верить, я дорог? Тех, кого люблю. Того. Ты даровал мне ровно одного человека, что смотрел на меня влюблёнными глазами. А я не смог отплатить ему тем же.       Мне так не хочется сквернословить здесь, но иначе у меня не получится. Идиот — самое мягкое, чем я могу себя описать. Скажи, я правда этого заслужил? Ненависти в его взгляде? Презрения? Сколько ещё мне уготовано тобой, Господи? Я не знаю, сколько ещё выдержу. Всю жизнь я старался держаться на плаву, грёб из последних сил, но течение уносит меня в неизвестность. Прости меня, я устал. Направь меня, покуда я не совершил очередную глупость.       Он задул свечу, заметив стекающий на пальцы воск, но не почувствовал ни жара, ни боли. Поднял взгляд на чудом уцелевший алтарь разрушенной церкви. Двадцать лет назад он приходил сюда, молясь о собственном будущем. Наивным ребёнком, не знающим, чего хочет от жизни. Зато точно знающим, чего не хочет. Что ж, хоть что-то ему удалось. Сейчас здесь было опасно даже находиться. После поджога никто не занялся восстановлением забытой церквушки. Обрушилась западная стена. Что не сгорело, то сгнило за годы простоя, а сквозь потолок можно было увидеть небо — всегда безоблачное над этим крохотным участком земли. Сейчас он как никогда ощущал связь с этим местом, видел в разрухе отражение самого себя. Всё же, неисповедимы пути Господни — не ведая, что здесь произошло, он рвался сюда, словно от этого зависела его жизнь.       Поднялся, отряхнул колени, но сырая земля пропитала ткань, прилипла к коже. Оглянулся напоследок, воскрешая воспоминания, вспоминая иконы и аромат ладана, и шагнул сквозь несуществующую стену.       — Ещё минут пять, и я бы вызвал спасателей, — неодобрительно покачал головой старик, растаптывая недокуренную сигарету. — Я же говорил — нечего здесь искать.       — Спасибо, Милош. Что нужно было, я уже нашёл.       Он улыбнулся — через силу. В который раз этот человек выручил его. Благодарно кивнул на протянутые влажные салфетки и воду, оттёр грязь и воск с пальцев, осушил бутылку в один присест и забрался в салон.       — Ну что, надо ещё куда? — Милош вздёрнул густые брови, заводя мотор.       Он не знал. Признаться, вообще с трудом представлял, что забыл на родине. Точно не счастливые воспоминания.       — Юлиан?       — Переодеться бы, — пожал плечами, огладил непривычно бритую макушку и уставился в окно.       Несмотря на полуденное солнце, он ничего не видел. И явно не оставленные дома очки были тому причиной.       Громадная дворовая псина с радостным лаем бросилась к воротам, как только двигатель затих. Старик, посмеиваясь, наклонился к ней и потрепал за ушами, оттесняя боком, кивнул на дом, чтобы Юлиан скорее заходил, иначе тот рисковал принять душ задолго до посещения ванной.       Внутри ничего толком не изменилось. Крохотная кухня, всё те же три комнаты. Кое-где Милош подновил ремонт, диван поменял, пару картин повесил, но в целом дом остался таким же, каким Юлиан его запомнил много лет назад. Здесь его спасли, подарили веру в людей и надежду на будущее. Было что-то символичное в том, что вернулся именно сюда. Снова потерянным, снова без багажа, с одной лишь мыслью — «помогите». Прожитые годы не сделали его мудрее, не научили справляться со всем в одиночку. Рядом всегда был кто-то, готовый поддержать. Милош был первым звеном этой короткой цепи.       — Не стой столбом, экскурсии не будет, — хлопнул его по спине тот, вырывая из раздумий. — Шагай в душ, сейчас отыщу, во что тебе переодеться.       Он подчинился. Это всегда давалось ему легче, чем принятие собственных решений. Словно отец в тот день выбил из него всю самостоятельность.       В отражении стоял незнакомец. Не осталось уверенности во взгляде, ровной осанки, впали щёки. Он побрился налысо, как только понял, что в моменты отчаяния бесконтрольно хватается за волосы, вырывая их. Теперь то и дело проводил ладонью по колючему «ёжику», скучая по шевелюре. Сейчас так было лучше. Но надо было вернуться к таблеткам.       — Ты там как? — послышалось из-за двери. — Закончил?       Юлиан повесил сушиться выстиранную одежду, повязал полотенце на поясе и открыл дверь.       — Держи, — протянул ему Милош стопку. — Уж чем богаты… Ты руками стирал что ли? Машинка, думаешь, для красоты стоит?       — Да тут делов на две минуты, — отчего-то смущённо промолвил Юлиан.       — Он и дурной же ты парень. Вроде вон как вымахал, а в голове не прибавилось, — проворчал тот и махнул рукой. — Пошли к столу, я журек накануне наварил, пальчики оближешь. Расскажешь заодно, чего да как. Викуля говорила, ты на медика отучился, а большего-то я и не знаю.       Вздохнув, Юлиан втиснулся в спортивный костюм, подвернул рукава и проследовал на кухню. Он не хотел говорить. Рассказы о собственной жизни всегда были для него своего рода табу. Он не делился ею ни с кем из самых близких людей. Психологи не в счёт. Только Милош знал о его прошлом, а теперь хотел узнать и о настоящем. Наверное, он желал услышать счастливую историю о том, как хорошо сложилась его судьба в другой стране, после того, как помог ему сбежать туда из-под отцовской диктатуры. Но едва ли Юлиан мог назвать себя счастливым человеком. Точно не сейчас.       — Отучился, — согласился он. — Женился, развёлся. Двое детей. Безработный.       — Это ещё что за сухие факты? — недовольно сморщившись, Милош помахал рукой, словно Юлиан ему аппетит испортил. — Я, по-твоему, совсем не заслужил капельку эмоций? Уважь старика, а то помру, так и не узнав, что за невзгоды тебя снова ко мне привели.       — Рано тебе ещё на тот свет, — Юлиан нахмурился, сжимая ложку в руке.       — Помру-помру. Если не расскажешь. — Он энергично затряс головой. — Ешь давай, остынет же. Совсем исхудал, аж не соображаешь своей пустой башкой.       Обижаться на него было невозможно. Не с этими его задорными глазами и беззлобной улыбкой. Суп и правда был выше всяких похвал, и на нужный лад настраивал. Пусть и не хотелось говорить, но Милош был прав — рассказать было нужно. Может даже не столько для него, сколько для себя…       Поступление в медицинский никогда не было мечтой всей его жизни. Решение пришло само собой, и Юлиан упрямо продирался сквозь новые знания, не обращая внимания на сверстников. Информацию впитывал как губка, стабильно получал «отлично» на зачётах. Он не был уверен, что путь, по которому следует, верный, но был счастлив, что сбежал от отца и его мечт, пусть порой и скучал по скрипке. Он мечтал. О хорошей работе, друзьях, семье. Не сейчас, но когда-нибудь. Чтобы как у всех нормальных людей. Но общение с сокурсниками не клеилось — у большинства на уме были только вечеринки и обсуждение сплетен. Он с трудом понимал, как они вообще находят время на учёбу. Впрочем, оценки говорили сами за себя. А те единицы, которые пришли сюда именно за знаниями, были замкнуты не меньше него самого. Он прятался за огромными очками — зрение резко просело после переезда, — и не вылезал из конспектов. Преподаватели замечали его старания, делились дополнительными материалами, если он чем-то интересовался сверх учебной программы. Один из них, Юлиан сам не понял, когда, стал ему практически лучшим другом. Они не замечали разницы почти в два десятка лет, вместе обедали, курили, делились новостями. Юлиан знал, что он женат, воспитывает сына и мечтает открыть собственную клинику. В осуществление такой мечты Юлиану слабо верилось, но Родион горел ею. Его сложно было остановить, если он пускался в рассуждения, как бы организовал там всё, но Юлиан поддерживал разговор, предлагал свои идеи и искренне желал ему удачи в таком непростом начинании. Родион важно поправлял пиджак и обещал ему место, после чего смеялся и отправлялся на лекцию. Учиться предстояло ещё несколько лет. Юлиан был уверен, что тот забудет это обещание, даже если что-то выгорит. Мечта оставалось мечтой.       В тот день, когда Родион объявил, что покидает университет, земля чуть не ушла у него из-под ног. Чувство утраты настигло его в тот же миг — он лишался опоры, единственного друга. С трудом дождавшись окончания лекции, он так и не смог уйти из аудитории, когда все разошлись.       — Расстроился? — участливо спросил Родион, садясь прямо перед ним.       Поджав губы, Юлиан кивнул. Это было слабо сказано. Мир рушился у него на глазах.       — А я-то надеялся, что ты порадуешься, — Родион усмехнулся, покачав головой.       — Чему? — выдавил он из себя.       — Осуществлению мечты.       Он не поверил своим ушам. А Родион, в привычной ему манере, говорил без умолку о том, что решился. Что предложил своим выпускникам работу, что продумывает бизнес-план, что ищет место и инвесторов. И глаза его искрились.       Это было безумие. Но теперь Юлиану верилось, что всё получится. Предстояло много работы.       Несмотря на уход Родиона, он был воодушевлён. Они созванивались, вместе радуясь каждому сдвигу. Безумие оказалось очень заразно.       Время шло, Юлиан совмещал учёбу с работой, а в оставшееся время помогал Родиону. Со дня увольнения тот преобразился. Плечи будто стали шире, преподавательский пиджак ушёл на покой, уступив место элегантным свитерам. Отпустил бороду, которая ему несказанно шла. А однажды Родион прислал ему адрес и попросил приехать. Перед зданием с поблёкшей вывеской «Отель Infinity» стоял старенький форд Родиона, а сам он сидел на ступенях со счастливой улыбкой. Когда Юлиан подошёл, он вскочил и театральным жестом пригласил войти. Стараясь не выказывать удивления, Юлиан вошёл в распахнутую дверь. Внутри давно никого не было, выдавал толстый слой пыли на оставленной мебели. Он уже догадывался, что это значит, а Родион продолжал улыбаться, ничего не говоря прямо, и осматривал всё как в первый раз, пускался в разъяснения, что тут останется ресепшн, а вот здесь будет гардероб для клиентов. Говорил, какие комнаты будут совмещены, какие наоборот разделят, где будет стационар, где процедурные, и где обустроит офис. Юлиан всё понял с первых же слов, а дальше слушал вполуха, чувствуя, как на лице растягивается глупая улыбка. У них получилось! Они смогли! На эмоциях он схватил тараторящего Родиона за плечи и бесцеремонно поцеловал. Всё это вскружило ему голову, несмотря на то, что шампанское, которое одиноко стояло на стойке внизу, открыть они не успели.       На секунду Родион обомлел, но возбуждение было не менее сильным. Они целовались упоённо, потеряли счёт времени, искусали друг другу губы, но дальше поцелуев не зашли. В глазах читалась бесконечная благодарность — за мечту и удовлетворение. Шампанское так и осталось нетронутым.       Родион подвёз его домой. А по приезду Юлиан предложил подняться.       В тот день они переступили черту, но это произошло так легко, что даже не показалось чем-то неправильным.       — И вы переспали? — хохотнул Милош, как если бы ему каждый день друзья признавались в связях с мужчинами.       Юлиан только развёл руками. Так получилось.       Несколько дней спустя Родион познакомил его с инвестором. Наталья была эффектной женщиной с потрясающей улыбкой, прекрасно знала, чего хочет, и добивалась этого любыми доступными средствами. Пока Родион улаживал детали ремонта с подрядчиками, все вопросы, возникавшие у Натальи, приходилось решать ему. Они столько времени потратили на обсуждение будущей клиники, что Юлиану не составило бы труда безошибочно ответить на любой из них посреди глубокой ночи. А Наташа оказалась сверхлюбопытной. Любила встречаться в ресторанах и пила хорошее вино. Обнаружив себя в её постели, Юлиан даже не удивился. Он не считал себя хорошим любовником — у него и опыта считай что не было, только Родион. Но было что-то притягательное в том, что ей приглянулся именно он. Родион был слишком занят и словно забыл о том, что случилось в отеле «Infinity», а Наташа с огромным удовольствием переносила деловое общение в более удобную плоскость. Если Родион и догадывался, то виду не подавал. Их встречи продолжались. Юлиан не представлял, сколько страсти в нём сокрыто. Он подчинялся Родиону, его идеям и мечтам, сходил с ума, ловя на себе несвоевременные взгляды и чувствуя себя желанным. Секс с Наташей давал ему чувство власти — ей не нужна была нежность. В какой-то мере они были даже слишком схожи в этом плане. Оба получали желаемое.       Он был уверен, что с открытием клиники всё закончится. Что всё дело в безумии, объявшем их всех. Но ничего не изменилось ни через месяц, ни через год. За исключением маленькой детали. Наталья забеременела. Воспитанный традиционным «брать ответственность», он позвал её замуж. Это было непростое решение. Его колотило несколько дней, прежде чем Родион не позвал его поговорить, заметив рассеянность своего временного администратора. Работу он совмещал с ординатурой и до сих пор прекрасно справлялся. Родион боялся, что Юлиан устал, хотел предложить отпуск, но, узнав реальную причину, привлёк к себе обессилевшего парня, тихонько посмеявшись, что теперь они в одной лодке. Об этой связи он узнал давно, ещё от Наташи, и это не беспокоило его — он и сам от Юлиана возвращался к жене. Требовать верности от любовника — верх глупости. А вот Наташа об их отношениях не знала. Ни к чему было.       Прежде они не заговаривали о детях. Родион всегда находил более интересные темы для разговора, чем болтать о семье. Признался, что никогда не мечтал стать отцом, но сына любит несмотря ни на что. Может и ему, Юлиану, удастся. Это успокоило. Не было ни пышной свадьбы, ни торжества. Тихо расписались через пару месяцев, но так и продолжили жить порознь. Не возникло ни чувств, ни романтики. Секс стал заметно реже. Все силы уходили на работу — клиника не успела наработать репутацию и клиентскую базу. Год выдался очень нервным. Родион залез в долги, стараясь удержаться на плаву. А стресс снимал в его постели. Порой даже не возвращаясь домой. Юлиан был даже рад, когда тот оставался, но это напрочь лишало их обоих возможности выспаться. Глядя на человека, почти вдвое старше него, он недоумевал, откуда в нём столько энергии.       Ответ лежал на поверхности. Его мечта, воплощённая в жизнь, открыла в Родионе второе дыхание. Он был прекрасным учителем, но руководителем оказался просто отменным. Скинул пару лишних кило, вероятно, на стрессе. Сменил причёску. Он словно впервые в жизни полюбил себя. И с годами будто наоборот молодел. Был хорош, как выдержанное вино.       О рождении сына Наташа поставила его в известность только после выписки. Сама дала ему имя. С усмешкой спросила, не хочет ли он познакомиться. Не хотел. Быть может, будь он рядом во время её беременности, что-то ёкнуло, и он бы влюбился без памяти в этот крохотный комочек, гордо именуемый человеком, но она не хотела видеть его последних месяцев пять. Иногда он доставал паспорт, с недоумением глядел на штамп и думал, что зря на это пошёл. Развод стал логичным завершением, когда Денису не было ещё и года. От алиментов Наташа отказалась, а видеться после расторжения брака они стали даже чаще, чем раньше.       Родион никогда не пускал его на ведущую позицию, а вот в должности уверенно продвинул. Нашёл толковых администраторов, устроил его врачом, указав на дверь предыдущему онкологу с довольно низким рейтингом. После признался, что и взял-то его, чтобы место придержать, пока Юлиан с ординатурой не закончит. Он сиял, благодарный и гордый собой. Люди шли к нему с опаской — молодой специалист без опыта. Но Юлиан был внимателен к пациентам и выкладывался на полную. Впервые за много лет он чувствовал себя на своём месте. И был счастлив.       — Что ты думаешь о должности главврача? — однажды спросил его Родион, выйдя из душа, просушивая волосы единственным полотенцем.       — Только не говори, что ты и Вячеслава взял на работу, чтобы дырку заткнуть, — сонно отмахнулся от него Юлиан.       — Не скажу, — он опустился рядом, скользнул холодными пальцами по разгорячённому телу, от голени к бедру, издевательски медленно поднимаясь выше. — Толковый мужик. Переезжает только. Осилишь?       — Чёрт тебя подери, — Юлиан приподнялся на локтях. Сон как рукой сняло. — Ты серьёзно.       Не спрашивал — видел по глазам, что Родион уже давно всё решил.       — Эта клиника — наше с тобой детище. Едва ли я смогу предложить тебе большее.       — Ты сошёл с ума.       — Вполне вероятно, — он обхватил ладонью возбуждённый орган. — Ты так и не ответил.       Юлиан тихонько простонал. Зачем спрашивать, если ответ очевиден?       — Что говоришь? — Родион согнул его ноги в коленях, отбросил полотенце в сторону.       — Ты же только из душа… — на вдохе прошептал он и потянулся за смазкой, ожидая проникновения.       — Когда нам это мешало? — послышалась усмешка в голосе, а после его губы сомкнулись на головке.       Перехватило дыхание, пальцы вцепились в простынь — дай бог ей пережить эту ночь. Это было в новинку. Родион не был приверженцем оральных ласк. Ему нужно, чтобы Юлиан занял это место. Не помня себя от удовольствия, он шептал, кричал, хрипел, что согласен. Он бы и без минета принял это предложение как дар, но что мешало насладиться моментом?       Он погрузился в круговерть отчётов, приёмов, решения вопросов, в которых пока мало что смыслил, но моментально набивал руку. Спал на работе. Спал с Родионом. Сдал на права, купил машину. Потихоньку присматривал квартиру — надоело жить на съёме. И по-прежнему был один. Коллеги видели в нём только руководителя, несмотря на то, что он был едва ли не младшим из них, не пытались общаться на темы, не касающиеся работы. Не приносили радости редкие встречи с сыном, едва ли понимавшем, что приходящий из ниоткуда и уходящий в никуда человек — его отец. Связь с Наташей сошла на нет. Родион тоже подостыл. Куда девать нерастраченную сексуальную энергию, Юлиан понимал смутно. Он не хотел искать связей на стороне. Занимался спортом, доводя себя до изнеможения на тренировках. Купил велосипед и крутил педали до поздней ночи. И всё равно возвращался домой с неутолимым желанием наплевать на гордость, позвонить Родиону и не засыпать до самого утра.       Корпоратив только подлил масла в огонь. Закрытая уборная, тет-а-тет с неизвестным танцором, вскружившим голову. Ему плевать было на безопасность, на репутацию, плевать, чего хотел этот парень, на отсутствие смазки и явно не стерильные полы. Он был готов взять его здесь и сейчас, был готов сам отдаться ему. Не хватило времени. Не хватило смелости перезвонить. Отыгрался на Родионе, настояв, чтобы тот поехал к нему, благо был выходной. И ещё сутки не отпускал его дальше кухни и туалета. Тот смеялся, что уже слишком стар для таких марафонов, да и задница у Юлиана не железная. А пару недель спустя пригласил в ресторан.       Но пришёл не один.       Ему надолго запомнилось то смущение и непонимание. Кто это? Новый любовник Родиона? Секс встроём? Сводничество? Блондинчик ослеплял улыбкой и не сводил с него оценивающего взгляда, будто покупать собрался. Юлиану, никогда не ценившему повышенное внимание к своей персоне, хотелось уйти, но Родион покровительски положил руку ему на плечо и наконец представил незнакомца:       — Это Адам. Специалист по контролю.       «Качества? Заболеваний?» — хотелось спросить ему, но Юлиан молчал, подчиняясь пристальному взгляду. Он чувствовал себя нагим среди торжественно разодетых гостей ресторана и проплывающих мимо официантов. Чувствовал, что Адаму хватило только посмотреть на него, чтобы понять, от чего он бежал, чего боится и о чём думает. И неожиданно понял, на что его толкает Родион. Он расхохотался, ненамеренно привлекая к себе ещё больше внимания. Адам цокнул языком, покачал головой и сел напротив, касаясь носком ботинка его голени.       — Нам определённо будет над чем поработать.       Вопреки ожиданиям, за ужином его проблемы в разговоре не обсуждались. Он вслушивался в неназойливую музыку на фоне, отвлекался на постоянно пополняемый бокал вина, наслаждался закусками и пытался понять, что может предложить ему лучезарный. Психотерапию? Стоило ли прямо сейчас послать обоих в пешее эротическое и подыскать новое место работы или послушать ещё, вдруг что интересное всплывёт? Но интересного — всего, что бы касалось его самого, — не было. Родион делился радостью о клинике, сожалел, что Адам так и не доучился, иначе бы точно пригрел его под своим крылом. Выходило, что он тоже из бывших студентов. А раз не доучился, какое право имеет быть специалистом? Адам куда-ещё-шире улыбнулся, поблагодарил, но добавил, что уже нашёл своё место под солнцем. Иначе Родион бы не стал просить его об этом.       Юлиан в растерянности переводил взгляд с одного на другого, но его будто не замечали. Только сам он не переставал чувствовать чёртов носок ботинка, скользящий по ноге, чувствовал, как, вопреки здравому смыслу, каменеет член. Он хотел смести всё со стола, опрокинуть на него блондинчика и отыметь у всех на виду. А ещё хотел сбежать — куда глаза глядят. И не понимал, чего хочет больше.       Родион вызвал ему такси. Оказалось, что он был так поглощён разговором, что не заметил, что был единственным, кто сегодня пил. Пожелав удачи, он прыгнул в новенький джип и оставил их наедине в ожидании машины.       — Меня не интересуют Ваши услуги, — подчёркнуто вежливо отчеканил Юлиан, прикуривая. Что бы ни думал Родион о его проблемах, он справится самостоятельно.       — Ты даже не знаешь, что я могу тебе предложить, — Адам перехватил сигарету, затянулся, тоненькой струйкой выпустил дым в сторону. Не вернул. Бесил до невозможности.       — Да что ты можешь? Только еблом торговать? — выплюнул и осёкся. Откуда взялась в нём эта желчь?       Адам снова цокнул языком, приблизился, обдав хвойным парфюмом, и прошептал:       — Не только. Жду тебя в пятницу, в восемь вечера. На свежую голову.       Произнёс адрес, впихнул ему в зубы недокуренную сигарету и скрылся на парковке. Юлиан смог выдохнуть, только когда потерял его из виду. Растоптал окурок, чувствуя, что дрожит. Никуда он не собирался ехать. Нашли идиота.       Он злился на себя, на реакции собственного тела, на чёртового блондинчика с длиннющими ресницами, ненавидел даже ёлки, мелькавшие на каждом шагу, за напоминание о нём. Злился на Родиона, так некстати укатившего в отпуск с семьёй. И в то же время радовался, что его нет на работе, иначе бы высказал ему всё, что думает об этой авантюре.       А в пятницу напился, ещё в кабинете, и вызвал такси на засевший на подкорке адрес.       Адам встретил его, опоздавшего, раскрасневшегося, с прежней улыбкой, но тут же изменился в лице, стоило двери за ним закрыться.       — Так не пойдёт, — покачал он головой.       — Что, на пьяных мужиков у тебя не стоит? — оскалился Юлиан.       Девчонка за стойкой хихикнула. Он даже не заметил, что они не одни. Адам приковал его взглядом.       — Мне нужно, чтобы ты понимал, что делаешь.       Цок. Ебучий цок.       — А с хера ли это меня должно волновать? — Юлиан схватил его за лацканы пиджака, довольно щурясь.       — Руки! — взрыкнул Адам так, что он от неожиданности не только отпустил его, но и отступил на два шага.       В глазах плескалась первобытная ярость. Контролируемая. Власть. Адам не был сильно старше него, но был полноправным хозяином положения, хотя ещё минуту назад Юлиан был уверен, что вот-вот завалит блондинчика на лопатки.       — Я отвезу тебя домой и забуду об этом. Завтра ты вернёшься трезвым. Я понятно выражаюсь?       От его злости не осталось и следа.       — Предельно.       Зачем он вообще приехал? Позлить блондинчика? Не очень-то и получилось. Только себе настроение испортил. Он понуро следовал за Адамом, подавляя в себе желание извиниться. Никуда он не поедет завтра. Лучше покатается часов шесть на велике, голову проветрит. Может и мысли глупые ветром сдует…       Он потянулся к ручке пассажирского места, но не успел даже притронуться.       — Назад, — скомандовал Адам. Тихо, практически безэмоционально. Но было в его голосе что-то, что рука дрогнула. Нужно было подчиниться. Он буркнул адрес и сел назад, весь путь поглядывая исподлобья на блондинчика. Казалось, что его загнали в ловушку и сейчас пытали молчанием.       Притормозив, Адам напомнил ему время и место и добавил, не глядя в зеркало:       — Большинство проблем мы всегда придумываем себе сами. Слишком много думать о них или вовсе игнорировать — бессмысленно. Нужна золотая середина. Вытащить на поверхность, разобрать, понять, можно ли это как-то исправить. Я не просто так говорил, что ты мне нужен трезвым. Мне нужно, чтобы ты осознал их.       — А если я не смогу трезвым?       — Поверь, — Адам перевёл на него взгляд, — трезвым ко мне не приходит никто. И я всех выставляю за дверь. Раз на третий обычно доходит. — Он улыбнулся. — До завтра, Юлиан.       Он приехал за час до назначенного времени. С полчаса курил, оббивая порог салона с интригующим названием «Адам и Ева», которое не заметил вчера, не решаясь зайти. Несколько раз собирался вызвать такси, но тут же сбрасывал, стоило пойти гудкам. Адам был прав. Проблема существовала. Он чувствовал, что лишается контроля, с трудом сдерживает себя при подчинённых и старается свести приёмы к минимуму, чтобы не сорваться на пациентах. Если не разобраться с этим сейчас, кто знает, к чему это приведёт в будущем.       Блондинчик ждал его. Вальяжно поднялся с кресла, одёрнул пиджак, подошёл. Вплотную — как тогда, у ресторана. Принюхался. Юлиан сдержал насмешливый комментарий: «Как будто за этими ёлками можно что-то учуять». Удовлетворённо кивнул и поманил за собой. Девушка подмигнула ему, крутанулась в компьютерном кресле. Ева, должно быть. Юлиан машинально отметил длинные ноги, красное платье с глубоким декольте, пышные кудри. Ничего не ёкнуло. Красивая, но спать с ней он бы не стал.       Адам запустил его в кабинет — как у самого обычного психолога. Письменный стол, кресло, диван, журнальный столик. Дождался, пока Юлиан выберет куда сесть — на стул, словно пришёл на приём ко врачу, — и протянул договор. Не читая и не дожидаясь разъяснений, Юлиан подписал. Стоило рискнуть, раз уж Родион был уверен, что здесь ему помогут.       — Рад, что ты одумался. Я был уверен, что мне придётся ещё пару раз выставить тебя вон.       — Я не безнадёжен? — усмехнулся он.       — Определённо, — кивнул Адам, расстегнув пуговицу пиджака. Встал рядом, облокотившись о массивную столешницу. — Что ж. Как врач, думаю, ты понимаешь, что с тобой происходит.       — Как врач, — повернулся к нему Юлиан, — я понимаю, что не могу диагностировать себя самого.       — Но симптомы ты можешь перечислить. Что тебя беспокоит?       Он замялся. Симптомы-то он знал. Беспокоили ли они его? Отнюдь. Не все.       — Бессонница. Агрессия. Повышенное либидо.       — Насколько повышенное? — заинтересованно приподнял бровь Адам.       — Если ты ослабишь галстук, у меня встанет.       — А если сниму его? — его рука дёрнулась к узлу.       У Юлиана перехватило дыхание.       — Ты уверен, что хочешь это проверить?       — Мне нужно знать, как далеко ты готов зайти.       — Всё тебе нужно… — выдавил он.       — А если я сниму рубашку и подниму жалюзи? Первый этаж, оживлённая улица. Спущу брюки? Открою окно…       Он сидел, не шелохнувшись, прикрыв глаза, чтобы мучительное наваждение исчезло. Не помогало. Звенькнула пряжка ремня, послышался вжик молнии, подул свежий воздух. Юлиан представлял, как подходит и вжимает нахального блондина в стекло оголённой грудью, как, стиснув его волосы в кулак, заставляет откинуть голову и впивается в шею под шокированные взгляды прохожих, пробирается под резинку трусов свободной рукой, сжимая эрегированный член… И понимал, что смог бы, но…       — Остановись, — шёпотом попросил, открывая глаза.       Адам, одетый, стоял рядом. Жалюзи на месте. А вот сам он держался за пах, пытаясь унять мучительную боль.       — Ты и впрямь не безнадёжен, — кивнул Адам и протянул руку, призывая подняться.       Ноги едва слушались, от возбуждения кружилась голова, но от тепла чужой ладони отчего-то стало легче.       — Понимаешь, что это было?       Юлиан кивнул. Он настолько отдался во власть фантазий, что потерял связь с реальностью. Всего нескольких фраз оказалось достаточно, чтобы мозг принял желаемое за действительность.       — Это потеря контроля, — подтвердил Адам, усаживая его на диван. Мягкость обивки спасительно объяла, уговаривая расслабиться. — Ты не восстановил его, но попытался. В твоих фантазиях я был сверху или снизу?       — Какая разница? — он огрызнулся, откидываясь на спинку. Только блондинчик начинал быть ему симпатичен как человек, а не только как сексуальный объект, как тут же находил ещё более унизительный повод себя ненавидеть. — Это всего лишь фантазии.       — Уверен?       Ловким движением Адам взгромоздился ему на колени, вызывая протяжный стон и несвоевременное беспокойство, не лопнут ли у того брюки.       — Значит, снизу. Я так и думал.       — Какой-то ты неправильный психолог, — шепнул он. Руки скользнули по бёдрам, вверх, намереваясь покончить и с ремнём, и со всем, что под ним, порвать брюки, раз уж блондинчик так на то напрашивается.       — Не прикасаться, — отчеканил Адам, перехватывая его запястья. — Здесь ты — никто. Здесь ты подчиняешься мне. Здесь моя территория. Не твоих фантазий и желаний. Ты понял?       Он бы соврал, ответь положительно. Голова плыла. Только и мог что смотреть, как раздуваются крылья носа блондинчика, горят огнём глаза и, так уж и быть, подчинился. Правил этой игры Юлиан и правда не знал, но было в ней что-то увлекательное.       — Чего ты хочешь, Юлиан? — он наклонился ближе, заставляя вдохнуть непереносимо притягательный аромат хвойного парфюма. Можно было разглядеть едва заметную щетину, тонкий шрам на левой щеке. Но взглядом он приковывал к себе. Бездонные голубые омуты. Как можно вести серьёзные разговоры в таком положении? И серьёзные ли? О чём он спрашивает? О желаниях тела, души? О глобальном?       — Конкретизируй… вопрос.       — Нет, — Адам цокнул языком. — Ответь, как понимаешь. Подсказки — лёгкий путь.       — Хочу быть счастливым… — неожиданно для себя выпалил Юлиан. И тут же почувствовал, как спадает возбуждение. Непосредственная близость чужого тела перестала сводить с ума.       — Счастье — это эффект. Оно не может быть самоцелью и всегда является следствием достижения желаемого. Так чего же ты хочешь? Что сделает тебя счастливым?       Взгляд сделался вкрадчивым, участным, будто Адаму, сколько-он-там-берёт-за-свои-услуги, действительно было интересно.       А Юлиан сидел, чувствуя его пальцы в своих волосах, и понимал, что на глаза наворачиваются слёзы. Он понятия не имел, чего хочет от жизни. Казалось бы, грех жаловаться — у него хороший доход, отличная карьера, подрастает сын. Но стремился ли он к этому? Всё пришло само собой. Нет, безусловно, он много работал, чтобы дойти до этой точки. И загорался как спичка, когда Родион говорил о своих мечтах, наполняя его стремлением достичь этой цели.       Пустой сосуд.       Он вздрогнул, осознав, что на самом деле никогда ни о чём не мечтал. Ни о семье, ни о клинике, ни даже о медицине. Все решения, которые, как казалось, он принимал самостоятельно, ему подкидывали извне.       — Достаточно для первого раза? — осторожно спросил Адам, опуская руки.       Осознание — страшная сила. Юлиан не мог шелохнуться. Воздух казался ядом. Тело задеревенело. Ведь он знал, что не нужно приходить, что ничем хорошим это не кончится. Рассчитывал на секс, а получил в итоге разочарование в самом себе.       — Дыши, — заклинал его Адам. — Что бы ты ни понял для себя, это только начало. Никто не обещал, что будет просто.       С лёгким поцелуем замершее сердце будто вновь завелось. Не желание, не похоть. Только уносящая тревоги лавина. Адам слез с него, помог подняться на ватные ноги, продолжая держать дистанцию, находясь всего в паре сантиметров. И даже намёка на улыбку не появилось на его лице. Юлиану казалось, что эти приподнятые кончики губ принесли бы ему облегчение, но видел только застывшую маску беспокойства. Никто прежде не смотрел на него так.       — Ты меня наизнанку вывернул… — признался он, когда шок отступил.       — Это хорошо. Я боялся, что мне ничего не светит сеанса четыре, прежде чем ты откроешься. Но ты мягкий, как пластилин. Ты в порядке?       Юлиан честно покачал головой. Он больше не ощущал себя тем, кем был все годы до этого. Не осталось уверенности. Куда-то вмиг подевалась страсть. Ничтожный человек, без цели, без места. Без друзей, без семьи. Он догадывался, что причины, когда-то лежавшие на поверхности, с годами закопал как можно глубже, забыв о том, что проблема, которую игнорируешь, не решится сама по себе. Но пока не был готов делиться этим открытием.       — Езжай домой. Встретимся через неделю.       В последний раз так тяжело у него на душе было ещё в Польше.       Он работал на автопилоте, справляясь со своими обязанностями так, будто и не было того сеанса. Задерживался, чтобы закончить с отчётами, на которые всегда бы нашлось время на следующий день. Просто не хотел оставаться наедине с собственными мыслями и не торопился уезжать домой. А к следующей пятнице снова накрыло.       Он раз десять перечитал договор с Адамом, пытаясь найти меж ровных печатных строк подвох и причину никуда не ехать, уличить в корыстной выгоде или вовсе в шарлатанстве. Но документ был составлен максимально сухо и юридически грамотно — не прикопаешься. И вот он снова стоит у золотистой вывески в ожидании знака свыше, чтобы развернуться и уйти. А его всё нет.       Собравшись с духом, он потянул на себя дверь, но та не поддалась. Хотел знак — пожалуйста. Закрыто. Иди домой. Забудь про это место. Юлиан постоянно ловил себя на мысли о побеге, но всё же остался. Сверился с наручными часами — ровно восемь. Неверяще рассмеялся — неужто его продинамили? Чего и следовало ожидать.       Адам появился будто из ниоткуда, положил руку на плечо, заставив вздрогнуть всем телом, и, мягко улыбнувшись, произнёс:       — Я всё ждал, что ты уйдешь, как только понял, что дверь заперта. Но, видимо, ты хочешь во всём разобраться даже больше, чем я предполагал.       — Экспериментатор хренов, — фыркнул Юлиан, сбрасывая чужую ладонь. — Нашёл себе подопытного и развлекаешься?       Он прождал пятнадцать минут, даже не заметив времени, но теперь злость за каждую потраченную впустую минуту стремилась выйти наружу. До зубовного скрежета хотелось подпортить блондинчику рожу.       — Проверяю границы твоего терпения. Идём.       Открыл дверь, вошёл первым, не дожидаясь, последует ли за ним Юлиан. Выкурив две сигареты подряд, он всё ещё мог развернуться, никем не остановленный. Не стал. Растоптал окурок, а вместе с ним и остатки сомнений, и вошёл в салон.       Щёлкнул замок. Адам прислонился к двери спиной. Медленно развязал галстук, неотрывно глядя ему в глаза с неизменной улыбкой. Манил. В полумраке он был особенно очарователен. Юлиан сглотнул, не зная, как себя вести. Чего он хочет? Чего пытается добиться? Срыва?       — А девчонка твоя не против, что ты других мужиков соблазняешь?       — А я соблазняю? — усмехнулся Адам, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Вот же дьявол!       — А как ещё это назвать?       Один на один в закрытом помещении. Могло произойти что угодно. Неужели блондинчик не боялся, что он сорвётся? Что впечатает его в стену и отымеет, если тот продолжит так блядски улыбаться? Совсем бесстрашный?       — Жарко, — пожал он плечами как ни в чём не бывало. — Хорошо держишься.       Юлиан покачал головой. Если бы. В голове туманилось от такого непотребства.       — Раздевайся, — вдруг приказал Адам.       — Что? — не понял он.       — Раздевайся, — непоколебимо повторил блондинчик, не отводя взгляда.       — Прямо здесь?       — Можешь на улице, если хочешь, — Адам кивнул на дверь. И был предельно серьёзен.       Юлиан медлил. Зачем? Что это даст? Что за извращённый план? Но спросить вслух не решился. Трясущимися руками расстегнул пуговицы пиджака, сбросил на пол. Следом полетел галстук. Замявшись, расстегнул рубашку.       — Ещё, — требовательно произнёс Адам.       Шумно втянув воздух, Юлиан расстегнул ремень, скинул брюки. Стянул носки, тут же ощущая холодную плитку босыми ногами. Избавился от трусов под пристальным взглядом Адама. Внутри клокотала злость.       — Полностью.       — Зачем? — всё же вырвалось у него.       — Хочу посмотреть на тебя.       — Ты и так пялишься. Мало?       Грёбаный извращенец.       — Я очень не люблю повторять дважды, но ты меня вынуждаешь. Полностью, Юлиан.       Фыркнув, он расстегнул рукава и отшвырнул в сторону рубашку. Адам удовлетворённо кивнул, наконец-то отлепился от двери и подошёл ближе. Возбуждение как рукой сняло.       Наготы Юлиан не стеснялся — ему нравилось, как смотрел на него Родион, что раньше, когда он ещё не мог похвастаться подтянутым телом, что сейчас, после изнурительных тренировок. Но сейчас дискомфорт причинял ему почти физическую боль. Иглами по коже от пронзительного взгляда. Он понимал, что боится. Сейчас всё поймёт и Адам и сделает соответствующие выводы.       — Вроде большой мальчик, а с первого раза почему-то не доходит…       Он проглотил издёвку, поднимая глаза к потолку. Не было сил ни отвечать, ни даже просто смотреть на этого человека. Сердце ушло в пятки, когда Адам зашёл ему за спину. Теперь он всё знает.       — Интересно… — задумчиво протянул Адам. Похоже, Родион не посвятил его в эту крохотную деталь. Решил сделать сюрприз? — Рассказать не хочешь?       — Не хочу, — процедил Юлиан. Не хотел ни думать, ни вспоминать, ни тем более говорить.       — Хорошо. Закрой глаза, — прошептал он.       Подчинился. Воспоминания всполохами проносились то тут, то там. Болезненные, душащие. Прошло много лет, а переживания никуда не делись. Не об этом он хотел думать сейчас. Тонкие пальцы коснулись лица. Невесомо, осторожно. Скользнули по шее, огладили напряжённые плечи, принося расслабление, прошлись по животу, огладили бёдра. В этих мимолётных касаниях не было ни намёка на пошлость. Адам словно стал безликой тенью и успокоением.       Но стоило ему только коснуться спины, как Юлиан, всхлипнув, попросил:       — Не надо.       Руки никуда не исчезли, но замерли. Кожа горела огнём.       — Пожалуйста…       — А если я продолжу? — прошептал Адам в самое ухо. — Что тогда? Ударишь меня?       Сжав кулаки, Юлиан просто пытался дышать. Хотел уйти от этих прикосновений, спрятаться от взгляда, как бы Адам ни пытался его убедить в том, что позже станет легче. Он хотел легче сейчас. Незамедлительно. Но чужие руки приковали к месту. Нереальность происходящего зашкаливала. Насколько проще было бы, окажись это всё сном. Юлиан отчаянно желал проснуться. Не успел. Почувствовал его губы на лопатках и рухнул на пол, сгребая одежду в кучу и прижимая к себе, будто это последнее, что у него есть, и её вот-вот собираются отнять. Смутно он осознавал, что пытается сказать ему подсознание. Адам ломал установленные им границы, без спроса вторгался на территорию, куда прежде никто не лез. Какой ещё реакции он ждал? Распростёртых объятий и разговора по душам? Больше не ощущался холодный пол, застилали глаза душащие слёзы. Не было больше никакого салона и дерзких улыбок. Только тьма. Только боль, выходящая наружу со всхлипами.       Адам забрал одежду, не встретив сопротивления, пропал из поля зрения. А плевать. Пусть хоть сожжёт её к чертям собачьим — больше Юлиану терять нечего. Он уже потерял себя и не был уверен, что когда-то вернётся к своей прежней гармонии, пусть и искусственно созданной.       С тихим шорохом Адам опустился рядом и укутал его огромным пушистым пледом. Мягкая ткань обволакивала как вторая кожа, как самая крепкая броня. И обнял со спины. Больше страшно не было. Потихоньку возвращался уют, снова ощущался еловый запах, вовсе не раздражающий, как прежде. А под тёплой ладонью на груди снова ощущалось биение собственного сердца.       — Ты обещал помочь, но мне становится только хуже, — сдавленно произнёс Юлиан, прикрыв глаза.       — Это нормально, — тихо ответил Адам. — Ты хочешь сразу построить дом, но в твоём фундаменте трещины, а сверху прогнившие брёвна. Ты живёшь посреди этой разрухи, потому что привык. А привычное всегда нам кажется нормальным.       — Так зачем мне что-то менять, если и так хорошо?       — Твоё «хорошо» — иллюзия. Если ничего не менять, однажды ты провалишься под пол, а крыша рухнет тебе на голову.       — Может я этого и хочу?       — Утопиться в собственной боли? Я не верю тебе, Юлиан. В прошлый раз ты сказал, что хочешь быть счастливым. Подумай ещё раз, хочешь ли ты продолжить истязать себя своими демонами или всё-таки попробуешь мне довериться?       Юлиан развернулся к нему. Этот ненормальный лежал в своём костюмчике на голом полу, подперев голову рукой.       — Довериться твоим демонам? Твоя методика бьёт рекорды абсурдности.       — Зато работает, — улыбнулся Адам и протянул руку, помогая встать.       Они переместились в кабинет, оккупировали диван. Юлиан — в коконе из пледа и лёгкой тревоги от понимания, что именно Адам хочет от него услышать. Эта история всё же догнала его спустя годы, как он сбежал. Если не сейчас, он был уверен, что больше никогда никому не откроется. И, обречённо вздохнув, позволил прошлому затопить разум.       Первым его воспоминанием была скрипка. Не мамины руки, не отцовский голос, а меланхоличная мелодия, заставлявшая стихнуть его плач. Укачивать было бесполезно — только музыка давала нужный эффект. В его глазах отец был волшебником, извлекающим чарующие звуки из инструмента. Он играл много часов напролёт, не для развлечения сына — работал. Музыка всегда была для него на первом месте. Семья могла подождать. Ребёнком Юлиан не понимал этих приоритетов, но ему было достаточно слушать и разделять отцовскую страсть. Он был для сына гением и творцом, но только не хорошим семьянином.       Жизнь отца была сплошной чередой репетиций и концертов. Сын, как зачарованный, следил за движениями его рук и ловил каждое произнесённое слово. Тот день, когда он сказал, что тоже хочет научиться играть, стал для него роковым. Отец светился от гордости и смотрел на него так, будто едва осознал, что у него есть ребёнок. Словно Юлиан родился только в этот день.       Но радости не суждено было длиться долго. Настало время обучения. Заниматься с сыном самостоятельно у мужчины не было времени, а музыкальной школе он не доверял, поэтому нашёл частного преподавателя. Анджею было за пятьдесят, но играл он хорошо. Не так идеально, как отец, — Юлиан уже тогда распознавал это на слух, — но информацию преподносил более чем доступно. Мальчишка усердно тренировался и из кожи вон лез, пытаясь перепрыгнуть через голову, чтобы порадовать отца. Ему хотелось элементарного «ты молодец» из уст самого дорогого человека, но отец всё чаще хмурился, когда становился свидетелем этих занятий. Его раздражало малейшее непопадание в ноты, словно сам он родился с этим талантом, а не достиг вершины упорным трудом, и Юлиан тоже должен был уметь играть сразу с пелёнок. Из-за отцовской реакции у него чуть было не опустились руки. Он изматывал себя, играл до тех пор, пока не слышал поворот ключа во входной двери, а вечера посвящал домашним заданиям. Хотел быть лучшим во всём. Но отца не интересовали его школьные отметки — он уже нафантазировал, как выйдет на сцену вместе с сыном, как представит всему миру восходящую звезду. Вот только Юлиан не оправдал его ожиданий, хоть и разделял мечту.       Ничто не предвещало беды до тех пор, пока отец не перестал играть. Он не рассказывал, что случилось, но Юлиан видел гримасы боли на его лице и трясущуюся руку. Анджей больше не приходил — после звонка, когда отец, брызжа слюной, кричал в трубку о его бездарности, этого следовало ожидать. Теперь отец всё время был дома. Мама, словно зная, к чему это ведёт, пропадала на работе и вскоре получила повышение. Юлиан искренне радовался за неё, но оставаться с отцом наедине стало невыносимо. Сидя в своей комнате, скользя пальцами по верхней деке, он то и дело вскидывал скрипку к подбородку, но присутствие отца стесняло его. Ему так хотелось, чтобы тот пришёл на звук, похвалил и попросил сыграть ещё, сказав, что у него отлично получается. Но реальность была такова, что его игра отца только раздражала.       А после, когда Юлиан уже убрал скрипку в футляр с мыслью, что расстаётся с ней навсегда, тот пришёл в его комнату с горящим взглядом и сказал, что научит его, раз сам больше не может играть. Сказал забыть обо всём, чему его учил недотёпа Анджей, вернулся к азам и до поздней ночи, когда вернувшаяся с работы мать уже легла спать, объяснял то, что Юлиан знал давным-давно, но согласно кивал, внимательно слушая. Ему казалось, что отец снова стал прежним.       Впечатление оказалось ошибочным. Задавшись целью вырастить будущего гения, он не чурался пускать в ход кулаки. Всё началось с безобидного хлопка по спине, чтобы выпрямился. Но чем дальше, тем больше находил он поводов для удара. В ход шло всё, что подвернётся под руку, — под настроение. В первый раз от обиды Юлиан даже не смог заплакать, не веря в то, что это произошло. Что он сделал не так? Почему самый любимый в мире человека внезапно так поступил? Плакал потом, в одиночестве, надеясь на то, что этого больше не повторится. Он прилежно учился, изматывая себя до обмороков — забывал есть, плохо или просто мало спал. У него не было времени на друзей и развлечения. Не оставалось ни физических сил, ни моральных, чтобы задуматься, так ли ему нужно это всё. Жизнь стала круговертью обучения, бесконечным днём сурка. Он всё ещё был слишком зависим от родительского слова.       Годами позже Юлиан понял, что его шансы выйти на сцену всегда были равны нулю. Он не чувствовал вдохновения, сам ничего изысканного не сочинял, а с его интровертными замашками не смог бы справиться с обретённой славой. Он мог представить себя в составе оркестра, но отец видел в нём едва ли не будущего Паганини, внимательно слушая исполнение до самого конца. Всегда молча. А после… В хорошем настроении он делал разбор, подсказывал варианты. В плохом просто бил. Никогда не трогал руки и голову, зато ногам и спине неслабо доставалось.       А мама будто не замечала того, что происходит. На работе она проводила столько времени, что часто дома элементарно нечего было есть, — просто потому, что никто не озаботился покупкой продуктов. Или становилось ничего надеть из-за горы нестираного белья. Юлиан привык к тому, что раз в неделю приходит уборщица — почти на весь день, чтобы привести в порядок их жилище. Привык иметь чистый комплект одежды — на всякий случай, — стирать руками и в холодной воде (кто-то забыл оплатить счета). Странно было осознавать, что при всём этом доходы семьи были немаленькими, но сравнивать было тогда не с чем — не было друзей и, соответственно, походов в гости. Была только скрипка.       В последние годы его желание угодить отцу снизилось до критической отметки. На учёбе он оставался в тени, зато понял, что собственное отражение наконец нравится ему. Только волосы нужно было подстричь — родителям и до этого не было дела. Его новым хобби стали чужие разговоры — никто не обращал внимания на заучку, зато он всегда был в курсе последних новостей. Отличный слух был преимуществом. Он пока не знал, как использовать информацию, и просто слушал, узнавал, как живут люди, потому что сам жизни не видел. И как-то услышал разговор выпускников о планах на будущее. Они собирались ехать в Россию — как раз старик Милош туда, кажется, за пузырь прихватит с собой. В голове Юлиана быстро сформулировался план покорения русской столицы. Деньги он давно копил, не находя им применения. Оставалось только выяснить, что за Милош, и надеяться, что через год он ещё будет туда ездить.       Очень долго он ничего не мог выяснить про старика. Спрашивать было не у кого, да и опасно — отец был не последним человеком, наверняка ему бы донесли, узнай кто, что он ищет способ сбежать из родительского гнезда. Оставалось только внимательно слушать. Это принесло плоды. За пару месяцев до выпуска, когда он уже начал задумываться о других вариантах побега, Милош нашёлся практически сам. Подвёз дочку на учёбу, а её подруга, завидев его, радостно поприветствовала и пожелала доброго утра «дяде Милошу». Юлиан замер на месте, лихорадочно соображая, может ли этот человек оказаться тёзкой того, кого он ищет, потому что старику едва ли было сильно за сорок. Как только девчонки ушли, он в два шага подскочил к мужчине, курящему у машины.       — Извините за странный вопрос, — выпалил он, — это вы в Москву возите?       Мужчина одарил его взглядом, не сулящим ничего хорошего, но тут же улыбнулся, вытащил из кармана пачку сигарет и протянул ему:       — Угощайся.       Юлиан несмело взял пачку, кое-как прикурил, ни разу этого не делав раньше, но вот затянулся, будто курил с рождения.       — Нашёл, где спрашивать, — покачал головой Милош. — Ладно хоть не через весь двор кричал. Тебе зачем?       — Учиться, — буркнул Юлиан. Лёгкость, с какой он подошёл к Милошу, внезапно испарилась.       — Будто у нас универов мало, — хмыкнул тот. — Думаешь там лучше учат?       — Вам какое дело? Вы везёте — я плачу.       Милош неожиданно рассмеялся и, утерев слёзы, произнёс:       — Деловой какой. Договорились. Номер запиши. Как надумаешь ехать — звони. И про деньги не забудь.       — Сколько? — уточнил Юлиан, записывая телефон на обложке тетради.       — Тысяча злотых.       Последняя цифра резко скакнула вверх. Сумма неслабо отличалась от услышанного раньше «пузыря».       — И бутылку коньяка. Ты же не думал, что я задаром вожу?       — И в мыслях не было, — тихо сглотнув, Юлиан лихорадочно затянулся, пытаясь просчитать, насколько сильно это меняет его планы.       — Ну, бывай, — Милош сел в машину и уехал. А Юлиан впервые за все годы опоздал на урок.       Он активно готовился к побегу. Подтягивал русский вместо тренировок. Тряс свои заначки, понимая, что деньги — всё, что у него будет в другой стране. Не было связей, чтобы полагаться на кого-то, кроме себя. Думал, где искать подработку, где жить. Надеялся, что быстро сможет прописаться в общежитии. Продал скрипку, выручив за неё довольно скромную сумму по сравнению с реальной стоимостью. Но тут же почувствовал облегчение, как только распрощался с тем, что больше не приносило удовольствия.       Разговора с отцом он боялся до дрожи, но до последнего надеялся, что тот поймёт его нежелание играть. И был готов отказаться от своих планов, если тот скажет, что ему без разницы, чем будет заниматься сын, лишь бы был счастлив. Остался бы дома, поступил на экономику или языковой — да куда угодно. И жил, отбросив страхи.       Когда он сказал, что не собирается поступать в консерваторию, отец не понял. Встал из-за стола, подошёл к стене, напряжённо глядя на сына через зеркало. «Повтори», — тихо разнеслось по комнате. Юлиан прекрасно знал этого человека и в тот момент мог предугадать его реакцию, но послушно повторил сказанное, ожидая вопроса «чего же ты хочешь». Отец не спросил, только приказал подойти. Они стояли, глядя на бесчисленные благодарности в рамочках, отец рассказывал, как получил каждую из этих наград, как старался каждый день, чтобы его семья жила достойно, и как гордился тем, что сын пошёл по его стопам. Будто у него был выбор.       — И ты хочешь сказать, что всё это было зря?       Юлиан не заметил, когда в его руках оказалась плеть — давний подарок, мозоливший ему глаза на протяжении многих лет. Только почувствовал удар. Резкий, что от неожиданности подкосились колени, слёзы брызнули из глаз, а спина загорела огнём.       — Каждую минуту своей жизни я вкладывал в твоё будущее. И теперь ты возомнил себя самостоятельным? Взрослым? Решил наплевать на то, что я делал для тебя?       — Ты всё делал для себя, — тихо проронил Юлиан, но этого оказалось достаточно, чтобы у отца слетели тормоза.       Больше он не слышал слов. В памяти отпечатался только свист плети, рассекающей воздух, а заодно и рубашку вместе с кожей. Он как никогда чувствовал свою никчёмность. Изменилось бы что-нибудь, скажи он это раньше? Если бы не гнался за отцовским идеалом, а жил как все нормальные дети — гулял, дружил, рисовал или играл в футбол? Ускользающее сознание пыталось отвлечь его от физической боли, но лучше бы он просто вырубился, потому что вдобавок к ударам плети ощущал невыносимое разочарование человеком, который для многих являлся идеалом. Отец не жалел силы, словно даже сейчас пытался доказать и себе, и сыну, что это всё — для него, для его же блага. И Юлиан понимал — отец действительно сделал всё, чтобы он удостоверился в правильности своего решения. Жаль только, что не мог унять ярость, поглотившую отца. И потерял сознание, не в силах выносить дальше эту боль, гордый тем, что, при всех этих стараниях, отец не смог заставить его кричать.       — И столько лет ты это носишь в себе… — задумчиво произнёс Адам, когда он стих.       Забывшись, Юлиан не понял, в какой момент они успели обняться, сидел, прижавшись к его груди спиной, чувствуя себя в безопасности как никогда.       — Это было давно. Все нормально.       По смешку Адама понял, что попытка ответить уверенно провалилась.       — Тебя предал самый близкий человек, это не может быть нормально. Это классическая непроработанная травма. К специалисту, я так понимаю, ты не обращался.       Юлиан покачал головой. Единственным, кто знал эту историю, был Милош. И тот только потому, что являлся непосредственным её участником. Родион, даже когда касался старых шрамов, не задавал лишних вопросов. Скорее всего, потому что отношения, если их таковыми можно назвать, формировались постепенно. Юлиан доверял ему. А Адам ворвался в жизнь ураганом, сорвал дверь с петель и начал наводить свои порядки. Естественно, что от него сразу захотелось сбежать.       — Я уехал, обрубил концы. Он перестал для меня существовать. Этого мне было достаточно.       — Я бы поспорил. Много лет ты равнялся на отца, восхищался им, хотел стать таким же. После того, как он избил тебя, ты лишился примера и опоры. Не говори мне, что это не так. У тебя была многолетняя установка — гениальный в своей сфере отец, мало удаляющий внимания близким и желающий тебе такой же славы, что была у него. Карьеристка-мать. Сколько бы она тебя ни любила, у неё тоже не оставалось на тебя времени. А теперь оглянись. Чем твоя жизнь отличается от той, от которой ты сбежал?       Юлиан испуганно вжался в него, и Адам обнял крепче, коснулся губами виска. И продолжил методично давить на больную мозоль.       — Отказавшись от музыки, ты всё равно стал лучшим в том направлении, которое выбрал. Красный диплом — я даже завидую, — усмехнулся он. — Потеря мечты всегда ведёт к поиску новой. Так отцовские планы ты променял на мечту Родиона. Тебе может казаться, что это твой собственный выбор, но на деле ты просто пошёл по лёгкому пути. Родион рассказал мне о Наталье, чтобы я представлял, с чем имею дело. И, согласились, эти отношения — тоже следствие твоего детства. Равно как и отец, ты не чувствовал её поддержки, не представлял себя рядом с ней. Может, надеялся, что ребёнок изменит ситуацию, но наверняка видел в нём себя — ненужного человека.       — Мне хотя бы хватило ума развестись, — процедил Юлиан сквозь сжатые зубы и почувствовал, как Адам кивнул.       — И что тебе это дало? Ты снова один на исходной точке, как в тот день, когда сбежал из дома.       Это всё ещё было плохой идеей — вернуться сюда и поддаться на провокации Адама. Чем больше он говорил, тем сильнее Юлиану хотелось спрятаться. Потому что тот произносил вслух всё то, что ему самому не удавалось сформировать в голове. Да и не хотелось. Чёрт бы его побрал — он был прав в каждом слове. С самого отъезда Юлиан больше всего боялся стать копией отца, благо хоть внешне в него не пошёл, но даже не представлял, насколько в действительности оказался на него похож.       — И что мне делать?       — А чего ты хочешь? — вернули ему вопрос.       — Нажраться, — грустно хмыкнул Юлиан.       — Твоё право. — Адам пожал плечами. — Но проблему это не решит. Тебе нужно осознать себя как самостоятельную единицу, подумать, кто ты есть в отрыве от всех, кто на тебя влияет. Найти хобби, завести собаку, набить тату, переехать. Что угодно. Главное, чтобы это было твоим решением.       — Разве ты сейчас не делаешь то же самое? Не влияешь на меня?       — Я предлагаю тебе варианты. Не бери меня в расчёт — я не близкий тебе человек. Ты даже сейчас смело можешь послать меня нахуй и вернуться в ту жизнь, где, как тебе кажется, ты всё контролируешь.       Он мотнул головой, плотнее укутываясь в плед. Не мог. Ни послать, ни вернуться. Точно не после того, как Адам разворошил это осиное гнездо.       — И на том спасибо, — усмехнулся Адам. — Мне нужно, чтобы ты понял, кто ты есть, чего хочешь от жизни. Это придёт не сразу, но то, что ты сейчас здесь, уже дорогого стоит. Я могу лишь подтолкнуть тебя в верном направлении.       — И даже не напрашиваешься ко мне ни в друзья, ни в любовники? — он хмыкнул, вытягивая затёкшие ноги, как только Адам поднялся.       — Даже не думал. У нас, скажем так, близкие деловые отношения.       — Не понимаю я тебя. То соблазняешь, то держишь дистанцию. Тебя не смущает, что я вообще-то голый рядом с тобой сижу? — Юлиан тихонько рассмеялся, неверяще покачав головой.       — Ты вообще понимаешь, где находишься? — с улыбкой в голосе спросил Адам.       Да, он видел описание на сайте. Салон доминантно-психологической помощи. Наверное, это должно было всё объяснить, но предоставление о том, что может произойти за закрытыми дверьми, всё равно оставалось смутным.       — Это я ещё только разминаюсь, — приблизившись, Адам томно прошептал на ухо и прикусил мочку. — Принесу тебе одежду.       Юлиан растянулся на диване, задумчиво глядя в белый потолок. Этот день принёс ему немало открытий — кто знает, что Адаму удастся вскрыть на следующем сеансе.       — Ты как? — тихо спросил он, положив вещи на столик.       — Не знаю, — честно признался Юлиан.       — Это нормально. Время — твой союзник. Подумай о том, о чём мы сегодня говорили. И позвони, когда захочешь снова прийти.       — Я думал, мы так и будем встречаться по пятницам. — Юлиан резко сел, будто таким предложением Адам отобрал у него последнюю надежду, аж голова закружилась.       — Это было моё решение. Теперь ты за главного, — ослепительно улыбнулся тот. — Если у меня отключен телефон, значит я занят. Дозвонишься — и я найду для тебя время хоть в четыре утра посреди рабочей недели. Только тебе решать, когда ты будешь готов говорить о своих проблемах. Или слушать. Или молчать. Как повезёт.       И Юлиан звонил, перебарывая нежелание бередить прошлое. Звонил, ощущая пустоту оттого, что Родион отдалился, утратив к нему интерес как к любовнику. Наверное, так было даже лучше. Они оставались деловыми партнёрами в хороших отношениях, а интим… Да чёрт с ним. Эмоциональные встряски на сеансах с Адамом поубавили его сексуальное напряжение. Иногда, когда становилось совсем невмоготу, звонил Наташе, и официальный предлог «обсудить дела клиники» как и прежде переводил диалог в горизонталь. А после приходил к Адаму за новой порцией переживаний. Рассказал ему, как уехал из Польши, улизнув из частной клиники (не в городскую же его везти после избиения) практически из-под носа отца. Как потерянно смотрел на значок метрополитена, не представляя, куда идти, имея в багаже лишь один комплект сменной одежды и зимнюю куртку, которую Милош вытащил из гардероба перед уходом, буркнув, что не на море едет. И что старик отвёз его к знакомой девчонке на окраину Питера, а вовсе не Москвы, как он предполагал, вернув почти всю плату за перевозку, мол здесь нужнее будет. Именно она натолкнула его на мысль о медицине, помогла подать документы, кривясь на тогда ещё очевидный акцент, позже устроила санитаром. И ничего не просила взамен.       Бескорыстная помощь не укладывалась в его голове. Он считал, что не заслужил. И отчаянно рвался в самостоятельную жизнь от этой помощи. Адам грустно вздыхал, сетуя, что тараканам в его голове слишком хорошо живётся. Юлиан и не отрицал.       После всех этих разговоров тяжелее всего было осознать свою потребность подчиняться. Адам читал его как открытую книгу с первого же сеанса, а сам Юлиан это понял далеко не сразу. На работе в его руках была власть. С Наташей, сколько бы ни было в ней животной страсти, он всё равно был в лидирующей позиции. Секс с Родионом приносил ему ту самую желанную разрядку — вверить себя другому человеку, снять с себя маску лидера, побыть слабым в умелых руках. Но больше этого не происходило. Адам предположил, что именно поэтому и начались срывы. Необходимость всё контролировать делала его с каждым днём всё агрессивнее. Вытащив это наружу, Адам предложил ему более откровенные сеансы. Если прежде все провокации блондинчика так или иначе сводились к болтологии, теперь они больше внимания уделяли языку тела. Понимание и принятие, что боль может приносить ему не меньше наслаждения, чем ласки и поцелуи, шокировало. Он был уверен, что отцовская плеть наложила табу, а шрамы, исполосовавшие спину, были отличным аргументом в пользу этого мнения. Адам доказал обратное.       Юлиан по-прежнему не понимал, как при столь интимных сеансах они до сих пор не переспали. Но Адам был мастером своего дела и прекрасно знал, когда нужно остановиться. И контролировал его одним взглядом. Они понимали, что это временная замена, но альтернативы не было. Прийти к Родиону с мольбой вернуть их что-бы-там-ни-было он уже не мог. В этом их мнения с Адамом сошлись — тот тоже считал, что это завершённая глава его жизни. Приобрёл квартиру, взял кошку на передержку, будучи не уверен, что готов слишком долго делить собственное жильё с кем-то ещё. Но Алиса покорила его с первого же дня, важно обойдя каждую комнату, проверив каждый угол и забравшись к нему на колени, как только Юлиан о ней забыл. Его предупреждали о том, что характер взрослых кошек может испортиться при смене хозяина, но этот белый комок шерсти словно признал его своим. Поэтому, когда по истечении обещанного срока старые хозяева так и не объявились, он даже не попытался выйти с ними на контакт. Теперь его всегда ждали дома. Пускай всего лишь животное. До этого он никому толком не был нужен.       Со временем встречи с Адамом почти прекратились. Как и условились, он звонил, когда чувствовал в этом необходимость. Это случалось крайне редко, потому что Юлиан наконец-то чувствовал, что дальше может справиться сам. До момента, пока в его жизни не появился Антар.       Всех пациентов клиники он, разумеется, лично не знал, но истории болезни так или иначе попадали к нему в руки. Парень наблюдался у другого врача, тяжело переносил лечение, но всё же медленно шёл на поправку. И вряд ли бы что-то изменилось, если не случай на крыше.       Установка новых кондиционеров шла по плану до тех пор, пока один из подрядчиков не ворвался в его кабинет с испуганным взглядом. Юлиан едва сдержался, чтобы не встряхнуть его за плечи, требуя, чтобы тот внятно объяснил, что произошло. В отсутствие Родиона ему и раньше доводилось решать подобные вопросы и всегда готовиться к худшему. Поэтому поспешно шёл за пацанёнком — бородатые мужики послали к нему новичка и, он надеялся, лишь потому, что бегал тот довольно быстро. Перебирал варианты, что могло скрываться за беспокойной фразой «мы всего на минуту отвлеклись». Несоблюдение техники безопасности? Кто-то пострадал?       Но на самом краю, за ограждением, сидел их пациент. Подрядчики переглядывались, задумчиво почёсывали затылки, не представляя, что делать. Будто он представлял! Он никогда не видел себя спасителем заблудших душ и тем более суицидников, но прекрасно осознавал, какие проблемы эта ситуация могла создать клинике. Дурная слава — наименьшая из них. Разбирательство, приостановка деятельности, вероятный иск от родственников, суды. А ведь у них всё только наладилось…       Нужно было куда-то позвонить. Хоть тому же Родиону, чтобы поставить в известность. Но все номера, забитые в телефон, будто вылетели из головы. Юлиан медленно подошёл к краю, не пытаясь таиться, увидел затравленный взгляд, когда парень обернулся звук, проигнорировал просьбу не приближаться. Не обращая внимания на сидящего, он выудил пачку из кармана брюк и закурил. Парадоксально, но в голове было блаженно пусто с учётом непредсказуемости развития событий.       — Я не могу так больше… — сдавленно прошептал парень в никуда.       Стоя в паре шагов от него, Юлиан знал, что может сию минуту схватить его за шкварник и перетащить через ограждение. На вид в нём было не больше пятидесяти килограмм, да и адреналин сделал бы своё дело. Но пока бездействовал.       — Мне нечего терять, — снова произнёс в воздух. Убеждал самого себя, что сейчас самое время?       — Мне тоже, — неожиданно вторил ему Юлиан, швырнул окурок вниз и пролез под перекладину, опускаясь рядом.       Его не пугала ни высота, ни смерть. В тот миг он был готов войти в её распростёртые объятия. Только кошку было жаль оставлять.       — Вы что делаете… — сипло прошептал парень, судорожно сжимая кулаки.       Он пожал плечами, не глядя на собеседника. Вероятно, нахватался безрассудства у Адама. Тот бы наверняка сейчас прохаживался по кромке, расспрашивая о причинах и заставляя всех в округе больше беспокоиться о себе, чем о пареньке, которого невидимая сила всё ещё держала на этой земле. Адам бы преследовал свои цели — воздействовать, вразумить, обезопасить. Юлиан не был уверен, что у него получится столь же хорошо. Не знал, что говорить. Не хотел лгать, что понимает, через что проходит незнакомый ему человек. Не хотел просить слезть, чтобы обо всём поговорить, — признал бы собственную слабость. Можно было честно сказать, что его, Юлиана, будущее зависит от того, прыгнет тот или нет. Но так бы он поставил свою жизнь выше той, что и так сейчас висела на волоске.       — Уйдите.       — Не хочу, — он грустно улыбнулся, впервые вглядевшись в невольного собеседника.       В нём говорила болезнь. Ему было больно. Он больше не хотел чувствовать. Неожиданно для себя Юлиан будто увидел в нём своё отражение. Потерянного ребёнка. Но если он теперь уже знал, что виной всему был отец, то этому парню некого было винить в своей болезни. Разве что злодейку-судьбу, от всей широты своей извращённой души подарившую ему тяжёлую хворь.       — Я уйду только вместе с тобой, но путь выбирать тебе.       Самостоятельность. Значимость выбора. То, что Адам так упорно вдалбливал в него на этих до боли странных сеансах, не прошло даром. Парнишка дрожал. Не то от нервов, не то от холода. В халате поверх костюма Юлиан и сам чувствовал пронизывающий ветер, а этот безрассудный юнец и вовсе сидел в одной футболке. Но едва ли холод мог помешать ему исполнить задуманное. А вот Юлиан, как он смел надеяться, мог.       — Зачем вам это?       Он усмехнулся, закинул ногу на ногу, снова закурил.       — А давай на «ты». К чему формальность? Мы теперь в одной лодке.       — Вы не ответили, — проигнорировал он предложение. Юлиан поморщился как от зубной боли.       — Я знаю, на что способно одиночество. Готов разделить твоё, пусть даже в последние минуты.       — Не нужно, — хмуро бросил парень. — Это только моё дело.       — Ты сирота? — внезапно спросил Юлиан, стряхнув пепел.       — Нет, — поджав губы, ответил тот. На его лице промелькнуло сомнение, но он быстро взял себя в руки. Юлиан отметил, что самоконтроль у него был отменный и даже позавидовал, ему-то пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться того, что кому-то давалось практически неосознанно.       — Значит, есть хоть один человек, который сойдёт с ума от горя, если ты опустишь руки.       — А тебе какое дело? — зло раздувались тонкие крылья носа, прилила кровь к бледному лицу.       Агрессия, переход на «ты». Лучше, чем упадническое настроение.       — Никакого, — Юлиан пожал плечами. — Просто завидую. Обо мне никто и не вспомнит.       Ему бы хотелось думать, что его смерть расстроит хоть пару человек. Того же Родиона — зря что ли они делили мечты и постель. А Адам, если бы до него дошли вести, вряд ли сильно переживал. Юлиан был уверен, что тот надёжно прикрыл своё сердце бронёй, чтобы быть готовым ко всему, что может произойти с теми, чьи души он выворачивает наизнанку.       — Я не хочу умирать, — тихо донеслось справа. Он смотрел в небо, губы дрожали, а пальцы скребли бетон, будто прямо под ним могло найтись решение и оставалось только добраться.       Юлиан дотянулся до его ладони, успокаивающе сжал пальцы, не касаясь стёртых подушечек. Перехватил взгляд, полный отчаяния.       — Я помогу тебе.       — Зачем?       — Никто не должен оставаться один во тьме.       Он облегченно выдохнул, когда тот, схватившись за перекладину, первым перелез обратно. Услышал краем уха одобрительные возгласы подрядчиков, нервно курящих на другом краю крыши, и поспешно увёл парня на лестницу. Ему сейчас явно было не до этого.       Они оккупировали чей-то кабинет, грелись чужим чаем и говорили какое-то бесконечное количество времени. Юлиан отключил трезвонящий телефон и внимал каждому слову Антара, всё сильнее убеждаясь в том, что именно болезнь толкнула его к краю. Только боль. Он не был глубоко несчастным человеком, просто устал бороться.       Естественно, Родион устроил рабочим разнос. Такой, что стены тряслись. Ему тоже прилетело. «Чем ты думал?! Ты хоть понимаешь, что он мог сигануть в любой момент? И виноват был бы ты! Надо было сразу звонить мне». А потом прижимал к себе и шептал, что он молодец, что со всем справился. Впервые за много месяцев они были так близко друг к другу, что это снова могло обернуться хорошим сексом. Выпустить эмоции, снять напряжение, успокоить нервы. Впервые Юлиан почувствовал, что больше в этом не нуждался. А вот Адаму позвонил, как только сел в машину. Скосил взгляд на запястье — почти полночь. Едва ли тот ответит. Но не успел сбросить вызов, как услышал сонное «алло» в трубке и произнёс:       — Мне нужно встретиться.       Адам приехал через полчаса, застав его курящим на ступенях салона. Протянул руку, помогая подняться, отпер дверь и втащил внутрь с сигаретой в зубах. И впервые за всё время нарушил своё правило осознанности, отпаивая его коньяком, пока Юлиан сбивчиво рассказывал о прошедшем дне.       Это не было привычным сеансом — Адам не перебивал, не давал советов, не толкал в нужном направлении, если Юлиан терял ход мысли. Только слушал, лёжа рядом на разобранном диване, перебирая его волосы. А под конец спросил, что он собирается делать дальше. Этого вопроса Юлиан боялся больше всего, потому что в голове панически звучало «я не знаю». Он успел выяснить, что парня поместил в клинику отец. Нужно было позвонить и сообщить о случившемся, но поможет ли это? Боялся, что один звонок разрушит с трудом заполученное доверие Антара. А ведь он обещал помочь.       Назавтра их разбудила Ева звонким «доброе утро, птенчики». Рука Адама лежала на его голом животе, светлые волосы щекотали шею, а в воздухе стоял стойкий запах сигарет и недопитого коньяка. Как бы это ни выглядело, близости между ними снова не произошло.       — Ты сможешь с этим справиться? — участливо спросил Адам, поправляя ему галстук. Помедлив, Юлиан кивнул. — Я помню, как тебя штормило в наши первые сеансы. Ты прекрасно держишься сейчас. Не теряй связи с реальностью. Если понадоблюсь — звони. Мои двери всегда открыты для тебя.       Обняв его как старого приятеля, Юлиан вернулся в клинику. Поднял медицинскую карту Антара, переговорил с лечащим врачом. У парня были все шансы вылечиться, он шёл к этому медленно, но верно. Вот только боль и одиночество сводили его с ума. Кем бы ни был его отец, времени на посещения у него не было. Не приходили к нему и друзья, если таковые вообще имелись. Надо было вызвать психолога, оценить ментальное состояние, предотвратить возможность срыва. Или забрать пациента. Он много думал, стоит ли взваливать на себя такую ношу, но в итоге пришёл к выводу, что пока останется наблюдателем. А скорректировать курс лечения мог, не отнимая у коллеги хлеб.       Палата оказалась пуста. Разворошённая постель, вещи на местах, но Антара не было. Повинуясь дурному предчувствию, Юлиан поднялся на верхний этаж. Парень сидел на верхней ступени лестницы, поджав губы и покачиваясь вперёд-назад.       — И вот мы снова здесь, — Юлиан покачал головой, глядя на кодовый замок на двери, который вчера оперативно установили. На всякий случай. Сел рядом. — Я должен позвонить твоему отцу.       — Нет. Не смей, — вздрогнув, ответил Антар.       — Хорошо, — согласился он. — Только если ты пообещаешь ничего с собой не делать.       — Я так больше не могу… — всхлипнул парень. — Я так устал…       Юлиан привлёк его к груди, позволяя разреветься, отпустить боль. Гладил по спине, чувствуя дрожь под ладонью. И пообещал быть рядом, помочь пережить это. Пообещал забыть о вчерашнем и никогда не вспоминать, если Антар в свою очередь пообещает бороться. И держал слово до дня выписки, ежедневно заходя к нему в палату, интересуясь, как дела. Антар отвлекался от невесёлых дум, забывал о боли, начал улыбаться, только завидев его в дверях. У Юлиана теплело на душе оттого, что его незначительное присутствие помогает. Любовался ямочкой на левой щеке, с любопытством поглядывал на непослушную седую прядь волос, бесконечно долго не отводил взгляд. Это чувство было ему незнакомо. Прежние отношения вспыхивали как спичка, были основаны на страсти и желании. И не было никакой уверенности, что то, что происходит сейчас, может оказаться взаимным. Антар мог видеть в нём друга и спасителя, но, наверняка, никак не любовный интерес.       Эти мысли снова привели его в салон. Внимательно выслушав, Адам приказал раздеться. Как тогда, в холле. Не чувствуя стеснения, Юлиан обнажился. Не было ни страха, ни возбуждения. Вероятно, дело было в том, что за пару лет он привык к этому белобрысому засранцу, доверял ему. Прикосновения к спине больше не доставляли дискомфорта.       — Ты знаешь, что такое любовь, Юлиан?       С учётом средней продолжительности жизни, прожив уже добрую её половину, было бы странно, ответь он «нет». Но Адам ни о чём не говорил просто так. И Юлиан читал между строк: «Ты когда-нибудь любил? Любили ли тебя?» Он знал это чувство только по прочитанным книгам, просмотренным фильмам, видел его в стенах клиники, когда пациентов навещали родные. Но его самого оно успешно обходило стороной тридцать с лишним лет.       — Ты влюблён, — подытожил его выводы Адам, не дождавшись ответа. — Наслаждайся этим. Представь, что это он сейчас стоит позади тебя. Его пальцы касаются твоих плеч. Сейчас он увидит твои шрамы. Ты боишься этого? Можешь ему доверять? Позволишь прикоснуться или отстранишься?       Юлиан подался назад, заставляя полностью приложить ладонь к спине. Он понимал, где и с кем находится, но воображение уже рисовало тонкие юношеские пальцы на собственной коже, нежную улыбку, а не хищный оскал, приклеившийся к лицу Адама. Он развернулся, поймал чужие ладони, поцеловал. И, поблагодарив, наклонился за одеждой.       Адам удовлетворённо цокнул языком. Он своё дело сделал.       По завершении рабочего дня Юлиан больше не торопился домой — пропадал в палате, слушая сосредоточенное сопение, когда Антар погружался с головой в книги, готовясь восстановиться на учёбе. Он наконец-то нашёл в себе силы двигаться дальше и то и дело поглядывал на Юлиана, шуршащего бумагами, сидя в кресле в углу. Он чувствовал этот взгляд. Не из разряда «сколько ты ещё там будешь сидеть и меня контролировать», а скорее заинтересованный — «когда ты решишься на что-то большее, чем просто посидеть рядом». Таскал орешки и виноград, когда выяснил, что сладкое тот в принципе не ест. И чувствовал себя небывало легко, оставаясь с ним наедине. Боялся только, что так и не наберётся смелости признаться в чувствах до того, как придёт время Антару покинуть эти стены.       Антар не стал долго ждать. Обнял его со спины, когда Юлиан вот-вот собирался уехать домой — сон-то никто не отменял, — и попросил остаться. Разве мог он устоять? Сердце выпрыгивало из груди от радости. В последний раз он ощущал себя таким счастливым в холле заброшенной гостиницы, целуя обезумевшего от радости Родиона. Но сейчас эта мечта принадлежала ему одному. Не было никакого влияния извне. Он мог сколько угодно корить себя за неподобающее поведение — в какой-то мере Антар был и его пациентом; за несоответствие морали — всего десять лет разницы, когда их с Родионом не смутили почти двадцать; за отсутствие смелости — но при возможности ничего бы не поменял, потому что первый шаг со стороны Антара убедил Юлиана в том, что он ещё не окончательно слетел с катушек.       Места на больничной кровати было немного, но рейлинги не давали упасть, а счастливый взгляд напротив удерживал на поверхности, не позволяя рухнуть в объятья Морфея. Так запретно, так маняще. Этой ночью они не дошли даже до поцелуев, едва ощутимо касаясь друг друга пальцами. Изучая. Их всё же сморило, но в долгожданных объятиях Юлиан впервые с того дня на крыше прекрасно выспался. А за день до выписки предложил пожить у него, не представляя, что делать, если Антар откажется.       Но Бог внял его молитвам.       — Уснул что ли? — голос Милоша выдернул его из воспоминаний. — Я уже все фаворки смолотил, а из тебя снова ни слова не вытянешь. — Старик махнул рукой, поднимаясь из-за стола.       Юлиан не помнил, на чём остановился. Может, на связи с Наташей, может осёкся на моменте, когда Адам влетел в его жизнь — по крайней мере, надеялся на это. Ни к чему Милошу подробности их встреч в салоне. Он ведь хотел рассказать об Антаре, но без предыстории всё было бы слишком запутанно.       — Ну и я спать пойду тогда, — зевнул Милош. — Постелю тебе во второй спальне, Вислава давно съехала.       Фаворки радостно хрустели на зубах. Умел всё же Милош готовить — что раньше, что сейчас. Сам Юлиан не питал особых чувств к кулинарии, имел в арсенале только пару фирменных блюд, но в основном предпочитал что попроще, да побыстрее. Зато Антар обожал наблюдать за ним на кухне. И за рулём. И в постели. И в делах. Иногда Юлиану даже казалось, что ему большего и не надо, только дай посмотреть. И он поддавался. Расправлял плечи, походка становилась более плавной и уверенной, а ощущение влюблённого взгляда на лопатках преследовало его даже тогда, когда Антара не было рядом.       — Я очень рад за тебя, — однажды произнёс Родион, столкнувшись с ним в коридоре. В последнее время они общались только по работе и, честно признаться, Юлиан скучал по возможности просто поболтать. Он снова обрёл друга.       Единственное, чего не мог дать ему Антар, — возможности подчиняться. У него был собственный взгляд на мир, он умел быть дерзким и страстным, но чувственность в нём преобладала. Не мог представить, как тот поставит его на колени, подчинит своей воле, претворив в жизнь самые потаённые фантазии. С ним было хорошо. Но эта чёртова потребность мешала Юлиану спокойно жить.       Сеансы с Адамом приносили ему долгожданную разрядку. Их хватало на пару месяцев, а после история повторялась. Это сводило с ума. Адам настойчиво рекомендовал сходить к психиатру, подозревая, что проблема может оказаться куда глубже, чем ему кажется. Но с работой Юлиан по-прежнему хорошо справлялся, да и отношениям с Антаром это не мешало. Всё шло своим чередом и продолжалось бы в том же духе и дальше, если бы после очередной встречи Адам не сказал, что уезжает.       Они с Евой давно задумывались перебраться в столицу. Там жил её муж, уставший от вечных метаний между городами. Стараясь держать себя в руках, Юлиан слушал, удивляясь тому, что эта парочка, оказывается, не вместе, в чём он был уверен с самого начала. Он понимал, что ради шести сеансов в год Адам не внемлет его мольбам остаться, но уже сейчас чувствовал, как опускаются руки. Этот день должен был принести ему покой, но только зародил внутри тревогу за собственное будущее.       — Значит, буду кататься в Москву, — широко улыбнулся он, пряча страхи за маской. Понимал, что не будет. Слишком долго. И Адам не поверил. Стоял у входа в салон, пока машина не скрылась из виду. За это время Юлиан тоже начал понимать его и видел по взгляду, что блондинчик чувствует себя виноватым. Вот только легче от этого не было ни на йоту.       Впервые он сорвался. Поехал не домой, а к Наташе. Хотел к Родиону, но тот не брал трубку. А она ответила. Так некстати Денис оказался у её родителей, а Наташа открыла ему совершенно нагой. Так некстати… Он довёл её до криков, оставил кучу синяков на бёдрах и совершенно забыл о защите.       В тот единственный раз, когда он изменил тому, кто с нетерпением ждал дома, Наташа снова забеременела.       Его хватило на год, прежде чем он сорвался в столицу. Поехал на семинар по онкологии и не смог проехать мимо выведанного адреса. Адам неодобрительно покачал головой, встретил его на новом месте, и не отпускал до самого утра, пока Юлиан совсем не обессилел. А после, гладя его по голове, просил найти другого специалиста, потому что сам, похоже, больше ничем не мог ему помочь.       Когда Наташа заметила Антара на выставке в компании другого парня, с трудом построенный мир затрещал по швам. Они никогда не признавались друг другу в любви, но ведь прежде всё было хорошо… Юлиан не мог вспомнить, в какой момент всё пошло по наклонной. Снова начал допоздна задерживаться в клинике, соглашался со всеми предложениями Родиона. Лишь бы не возвращаться домой. Страх потерять того единственного, кого он впустил в сердце, сковал душу.       Должно быть, ему стоило радоваться. Даже если между этими двумя что-то и происходило, Антар всё равно оставался с ним. Надо было переждать. Поиграл бы в чувства на стороне, да и прошли бы. Не удавалось. Он избегал даже смотреть в сторону своего партнёра, будто всё давно было решено. И сходил с ума от одиночества, прекрасно зная, куда отправился Антар. Ревность застилала глаза, а успокоение приносил только алкоголь.       А в новый год всё и вовсе пошло по пизде. Антар уехал к нему. Сказал «к друзьям», но всё же было очевидно… Юлиан был готов вепрем выть. Пил несколько дней. Как только Антар хлопнул дверью, ушёл в ближайший бар, подавив в себе желание рвануть следом и умолять остаться. Сказать, что они и дома хорошо проведут время, сходить на ёлку и рассказать о том, что тревожит больше всего — о ревности, о страхах, о своих сраных потребностях… Но минута промедления — и стало уже слишком поздно. А вот для баров было самое время.       Сразу на входе чуть не подрался с верзилой, чья подпитая девчонка повисла на нём, то ли споткнувшись, то ли просто по приколу. Пронесло. Мозги парень включил раньше, чем пустил кулаки в ход. Настроение портилось с каждой секундой. Заказал чего покрепче и побольше. Бармен понимающе кивнул и принёс бокал. Но пить эту ослиную мочу оказалось невозможно. После двух глотков, глядя на гомонящую толпу, заранее радующуюся приходу нового года, он ушёл. Недалеко располагался клуб, куда Антар периодически вытаскивал его. Музыка должна была отвлечь. Но вместо расслабления он то и дело поглядывал на танцпол, выглядывая тоненькую фигуру, движущуюся в ритме музыки. Опрокидывал в себя шоты один за другим, чувствуя, как расплывается картинка перед глазами. Как тошнит от басов — или от выпитого — и вспоминал, как лучился Антар от танцев. Как, тяжело дыша, возвращался к нему, сидящему, как сейчас, у бара, пытаясь уломать на танец. А он отказывался. Зря, наверное. Может бы валялись сейчас в обнимку, Антар бы рассказывал о своём очередном переводе и морщил нос на его въевшийся в кожу парфюм, которого он сам давно не ощущал. Сменить, что ли? Ели бы пиццу прямо в кровати, вполуха слушая реплики героев с экрана. Это он о себе, конечно. Антар-то смотрел бы взахлёб, отвлекаясь только на то, чтобы утащить дольки ананаса с его кусочков. А Юлиан смотрел бы на него, ибо к чёрту сериал, когда рядом такая красота.       Ему казалось, он тонет. Безысходность накатывала волнами, отчаянно не хватало воздуха. Он выскочил из клуба, тяжело дыша, вцепился в перила. Всеобщая радость погружала в отчаяние. Всем вокруг было хорошо. Кроме него.       Телефон Адама был отключён. Он был готов рвануть в Москву хоть на такси, хоть пешком, но знал, что толку не будет. Только проторчит у закрытых дверей невесть сколько. И понимал, что не хочет ни сеанса, ни секса. Может просто поговорить. Обниматься. Нет, не с блондинчиком, хоть альтернатива и была неплохой.       А вот Родион ответил. Пожурил за отсутствие на корпоративе, но уже через час приехал за ним и отвёз на съёмную квартиру. Юлиан не думал, что тот до сих пор её оплачивает. Раньше они встречались именно здесь — Родион не рисковал браком, даже когда был уверен, что жена уехала на несколько дней. Купив собственное жильё, Юлиан и сам понял, что не хочет тащить эти отношения в дом. У них не было продолжения. Поэтому — съём и закрытый кабинет, где он пил для пущего расслабления, а Родион всегда ограничивался максимум одним бокалом, предпочитая брать его на трезвую голову.       — Может, отпуск возьмёшь? Съездишь куда со своим пацаном? Или в санаторий на недельку?       — Я настолько дерьмово выгляжу?       По скептичной улыбке понял, что хуже некуда.       — Ты чёртов трудоголик. Хоть помнишь, когда в последний раз отдыхал?       Честно — не помнил. Учёба, работа, клиника. Отчёты на выходных. Семинары. Редкие вылазки куда-нибудь с Антаром сложно было назвать полноценным отдыхом. А отпуск за все эти годы он так и не отгулял, продолжая консультации.       — Как он вообще тебя терпит, с твоей-то повёрнутостью на работе?       Юлиан скрипнул зубами. Похоже, что никак. С наступлением полной ремиссии они больше не боялись, что болезнь вернётся. Антар был предоставлен самому себе. Как же глупо было думать, что ему будет достаточно просто находиться рядом.       — Проспись. Машину я пригоню. Захочешь, заглядывай завтра на новый год. С моими познакомишься.       — Будешь травить байки, как трахал меня на собственном столе? — усмехнулся он. — Спасибо, обойдусь без таких одолжений.       — Дурак ты, Юлиан… — Родион покачал головой. — Позвони, если передумаешь. Антару привет.       На третий день он больше не смог пить. Поставил себе капельницу. Вернулся домой, чувствуя себя раздавленным. Не мог есть, спал урывками, боролся с желанием позвонить Антару. Когда телефон зазвонил, он, просияв, принял вызов, не глядя. Но женский голос никак не мог принадлежать тому, кого он ожидал услышать. Речь доходила со скрипом. Он не сразу понял, что собеседница говорит на польском, с трудом заставил мозг включиться и попросил повторить. Женщина покорно произнесла всё ещё раз.       И вмиг стало не до работы, не до Антара, не до собственных переживаний. Он бы мог сбросить вызов, забыть о нём, как о кошмарном сне, но будто робот залез на сайт и заказал билет домой. Занялся домашними делами, чтобы отвлечься, перестирал одежду, отмыл каждый шкафчик на кухне, вычесал кошку и безмолвно встретил вернувшегося Антара. Изрезав пальцы об осколки надежды, нежно обнял его, но не почувствовал в ответ ни радости, ни сопротивления. И закрыл сердце, прежде чем лавина боли и сожалений не затопила разум.       Он снова погрузился в работу. Заполнение журналов успокаивало, не оставляло места спутанным размышлениям. Слушал польское радио, вспоминая язык, и с тревогой думал, как снова посмотрит в глаза отцу пятнадцать лет спустя.       Он не мог найти в себе силы на диалог, да и Антар не был настроен общаться. Днём спал, ночами тихо клацал клавишами ноутбука. Юлиан и сам оккупировал диван в гостиной, чтобы ему не мешать. На душе было слишком погано — знал, что может сорваться в любой момент, и потому предпочитал молчать. Лучше так, чем накричать без повода или разреветься от отчаяния.       Когда пришло время ехать, он всё же рассказал, куда направляется. Но в стеклянном взгляде увидел только безразличие. Хотелось верить, что Антар просто слишком сонный, но в глубине души понимал, что утратил веру в веру.       В аэропорту его встретила Майя, сказав, что рада познакомиться, жаль только, что при таких обстоятельствах. Он не разделял радости и сухо кивнул, садясь в машину. Вот-вот он снова окажется в стенах, что снились ему в кошмарах целый год после отъезда. Стук сердца заглушал мысли.       Квартиру он не узнал. Всюду были цветы — будто в джунгли попал. Не было «стены гордости» отца, не было злополучной плети на прежнем месте — теперь там висела репродукция Вермейера. Не было скрипки в углу у окна. От неожиданности закружилась голова, но он прошёл дальше. Прикованную к постели мать он тоже не узнал. Не было фотографий, чтобы вспоминать, да и желания тоже. В памяти о родителях у него всегда оставался только грозный взгляд отца. И собственный страх.       — Лёгочная карцинома, — тихо произнесла Майя, отводя взгляд. Будто это она была виновата.       Ему не нужно было объяснение. Он сталкивался с подобным каждый день и чуял болезнь за версту. Не понимал только, как так совпало, что жизнь забросила его в онкологию, а мать теперь умирает от рака.       — Давно?       — Давно. Я слежу за вашей мамой второй год. Она отказалась от хосписа. Метастазы распространились на другие органы. Она почти не приходит в себя, в последнее время перестала меня узнавать. Боюсь, ей осталось…       — Как вы нашли меня? — перебил Юлиан, не в силах свести взгляда с женщины, подарившей ему жизнь.       — Не я, — Майя покачала головой. — Она много говорила о вас, пока могла. Хотела связаться сама, но боялась, что вы не захотите приехать. И очень гордилась, кем вы стали.       Она всё знала. И где он живёт, и кем работает. И всё равно предпочла одиночество и муки. Он бы мог помочь, наберись она смелости позвонить. Может, не сразу, переборов желание послать её к чёрту, повинуясь давней обиде за то, что не защитила.       — А отец? — спросил он, втайне надеясь, что тот спился и бесславно умер в какой-нибудь подворотне.       — Пан Вишневский скончался четыре года назад. Инсульт.       Долго протянул. И слишком легко отделался. Но камень с души всё же свалился.       Три дня спустя ушла и мама. Может, почувствовала, что её мечта встретиться с сыном сбылась, пусть и не так, как ей того хотелось, и успокоилась. Он знал, что так лучше. Представлял, какие муки она испытывала. Но не почувствовал ни боли, ни облегчения, поняв, что всё закончилось. Оформил доверенность на Майю и уехал, чувствуя себя лишним. Не стал оставаться на похороны.       Отец не простил ему предательства и в тот же год, как он уехал, оформил завещание, согласно которому Юлиан не получал ничего. Не просчитал только, что мама решит иначе. Ему не нужны были ни деньги, ни квартира, ни что бы там ещё нажили родители за годы его отсутствия. Но насолить отцу, даже после его смерти, было приятно.       Домой он ввалился обессилевшим, ещё не переварив поездку на родину. Но не успел даже разуться, как увидел лежащую на пороге Алису — кошка похрипывала, едва дыша. Сердце ушло в пятки. Не помня себя, он гнал в ветеринарку. Забыл пристегнуться, забыл включить фары, забыл, что документы остались в кармане пальто, которое тоже забыл, выдернув из шкафа переноску, осторожно уложив Алису внутрь и сорвавшись прочь, продолжая надеяться.       Но в ветклинике надежду у него отобрали. Когда он добрался, Алиса уже не дышала.       Сидя в машине, на парковке у клиники, он орал. Кричал, что есть мочи, выпуская наружу всю боль, что скопилась внутри. Сорвал горло, проклиная жизнь, что отбирает у него самое дорогое. Алису, Адама, Антара. Проклинал чёртового Лёшу с его грёбаным рюкзаком и бескорыстной помощью. Родиона с его мечтами. Себя — за непонимание, что делать с этим всем дальше.       На автомате добрался домой. Нужно было поспать, поесть, принять душ, собраться. Завтра на работу. Предупреждал ли он Родиона, что уедет? Не помнил. Курил, пока не кончилась пачка. Нашёл ещё одну в ящике стола. Куда-то подевалась пепельница. А к чёрту ее… Перед глазами плыло. Мир замер, а каждая затяжка и новый щелчок зажигалки откатывал его назад, в то время беззаветной влюблённости и счастья, которого, казалось, больше никогда не будет.       Очнулся, только когда услышал, как Антар зовёт Алису, не поняв, когда туман начал рассеиваться. Что-то ответил, не слыша собственного голоса. Когда он вернулся? Где был? Почему не проследил… Юлиан оборвал себя на мысли. Не хватало ещё на него сорваться. Сам-то чем лучше? Главное, что сейчас он здесь. Рядом. Разделяет его боль. Алиса была дорога ему не меньше…       Его не отпускало месяц. Просыпался задолго до будильника, гладил костюм, погружался в работу, сияя на ней так, будто в жизни всё было замечательно. Родион даже шутливо спросил номерок его дилера. Возвращался домой и снова ощущал цепь, сдавливающую шею. Почти каждый вечер пил, бездумно глядя, как на экране расследуют очередное придуманное убийство. Избегал Антара, словно готовясь к тому, что и тот его оставит. Чтобы было проще пережить. Но и отпускать не желал.       Планирование никогда не было его сильной стороной, сам он к сюрпризам относился со скепсисом, а тут решил рискнуть. Заказал столик в ресторане, шикарный торт, купил подарок. И весь вечер любовался Антаровой улыбкой. А после ужина, вопреки здравому смыслу, отпустил себя и позволил ему делать с собой всё, о чём так страстно мечтал. Антар был неопытен, но очень напорист. И чересчур внимателен даже в тот момент, когда ему самому сносило крышу. Юлиан отдался моменту, прочувствовал каждый толчок, каждый укус, не представляя, какие черти, оказывается, всё время водились в этом тихом омуте. Просил ещё. Стонал, когда Антар схватил его за волосы и потянул назад. И благоговейно смотрел на испуганного юношу, когда тот подполз к нему, спрашивая, всё ли в порядке. Всё было идеально. Лучше, чем он мог себе представить. Как же не хотелось оставлять его наутро. Сонного, голого, бесподобного. Прижать к себе и не отпускать. Целовать, пока не занемеют губы. Был счастлив так, что готов был кричать на весь мир, что любит этого человека. Осознание ударило его словно обухом по голове. Любит. Правда любит. Вот чего от него добивался Адам. Принятия собственных чувств.       Набранный номер был доступен. Слушая гудки, Юлиан боялся, что тот снова скажет — баста, я больше не хочу с тобой работать, справляйся сам. Но Адам ответил и даже согласился на встречу. Не на сеанс. А ему впервые и не нужно было. Они сидели в кафе, чинно пили чай, и Адам слушал его пространную речь с искренней улыбкой, а не провоцирующей, как раньше. И, казалось, был по-настоящему рад за него. Только просил не тянуть с признаниями — никто не будет ждать вечно.       И Антар не стал.       Уходил от объятий, прятался за ноутбуком, хмуро глядя в монитор. Неужели собственная раскрепощённость так напугала его? Снова опустились руки. Цепочка на шее жгла кожу. Снова начал пить. Говорить Антар отказывался, списывая всё на дипломную работу, а от прикосновений шарахался, как от прокажённого. Помогло бы простое «я люблю тебя», Юлиан не знал. И боялся проверять.       Он вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью свежий воздух и тут же был сбит с ног огромным плюшевым монстром. Смеясь, он сел на скрипучие доски, потрепал мохнатую морду за ушами. Пёс радостно тявкнул, подставляясь под руки. «Осторожно, злая собака», — гласила табличка на воротах. «Залижет до смерти», — мысленно добавил Юлиан. Он признавал, что таблетки и отказ от привычного уклада жизни помогали. Радовался простым мелочам. Перестал гнаться за стилем, отдав предпочтение комфорту, позволил себе принимать спонтанные решения. Ухо проколол пару месяцев назад. Золотое колечко даже не ощущалось, будто было с ним всю жизнь.       — Тише ты, всю округу перебудишь, — шепнул он здоровяку, виляющему хвостом. Хотел покурить, но передумал, глядя на лохматую псину. От сигарет ему тоже рекомендовали отказаться. Удавалось со скрипом. А вот пить перестал совсем. И всё чаще вспоминал, с какой радостью распивали бутылку детского шампанского на выписку Антара — едва ли не единственное сладкое, что он употреблял. И то опьянение, почище, чем с настоящего шампанского.       Скучал неимоверно.       Пёс вздохнул и поплёлся в будку. Надо бы и ему последовать этому примеру, да только звёзды в небе не отпускали. Где-то среди них сиял и Антарес.       Вспоминая, что натворил, Юлиан из последних сил держался, чтобы не закричать. Предал свою мечту, сделал любимому человеку так больно, что его психика попросту не выдержала. Месяц комы. В страшном сне не привидится. Безумно беспокоясь о его здоровье, стараясь оградить от всевозможных внешних факторов, страшась каждого чиха, он и представить не мог, что сам окажется главной угрозой. И мог только молиться, чтобы сейчас тот был в порядке.       Влас отказался с ним говорить. Слушание по делу о сокрытии доходов произошло довольно скоро, но Юлиан успел себя обезопасить — нанял юриста, выступил свидетелем, предоставив суду копии документов и отчётов, за которые отвечал. Видел, как багровел Родион, поняв, кто пошёл против него, но не испытывал ни малейшего угрызения совести — какие бы цели Родион ни преследовал, он подставил и его, и должен был понимать, что рано или поздно это всплывёт.       Приказ об увольнении ждал его на следующий же день. Юлиан с грустью поставил подпись — уходить ни хотелось, прикипел к этому месту. Но и работать дальше рука об руку они не могли. Родион отделался слишком легко — штрафом. Крупным — да. Но Юлиан знал, что если и не наскребёт нужную сумму сразу, продажа машины всё покроет. И перелистнул страницу. Ушёл, ничего не объясняя и не требуя того же в ответ от человека, которому доверял больше всего на свете. И выдохнул, узнав, что Наташа тоже была не в курсе. Ещё бы узнать, как там Антар…       В рамках терапии он пытался с ним связаться, но номер Антар сменил, а сообщение в соцсетях, хоть и висело прочитанным, так и осталось без ответа. Это были длинные извинения с признанием слабости и болезни. Ему было отвратительно оправдывать своё поведение диагнозом. Циклотомия не была приговором. Все вокруг оказались правы — он был не в порядке. Нужно было сразу обратиться за помощью, последовать совету Адама. Но сожалеть об упущенном времени было поздно. Терапия и препараты сделали своё. Сейчас он чувствовал себя нормально. Не так хорошо, как временами бывало, но и не так плохо, как большую часть времени. Только одиночество по-прежнему остро ощущалось, но с этим ему никто не мог помочь.       В отсутствие работы записался в танцевальный кружок, на сальсу — не те танцы, на которые его вечно подбивал Антар, но неплохо для начала. В окружении таких же бедолаг, как он сам, стоически переносил беззлобные комментарии о собственной деревянности, но довольно быстро втянулся, отбросив комплексы. И почувствовал, как расслабляется тело и разум. А месяц спустя взял в прокате скрипку. Долго смотрел на инородный предмет в собственной гостиной, не решаясь притронуться и вспоминая долгие тренировки и свист плети, но всё же открыл футляр. Боялся, что не сможет правильно её держать, но руки помнили. «Фантазия» очаровывала. А звучание поразило его самого. Удавалось не сразу, сказалось многолетнее отсутствие практики, уставали руки и шея, со скрипом вспоминалось правильное положение пальцев на грифе. А после он плакал, понимая, что импровизирует — и ему нравится то, что получается. То, чего не удалось добиться от него отцу, он с лёгкостью совершил сам без малейшей на то надобности. И выкупил инструмент. Чтобы был. Совершенно не будучи уверен, что притронется к ней ещё хоть раз. Слукавил. Хотел ещё и ещё. И не собирался останавливаться.       — Я уже третий сон увидеть успел, а ты всё не ложился, — прокряхтел Милош, распахивая дверь и садясь рядом с дымящимися кружками в руках. В нос ударил густой запах шоколада.       — Не хочется. Хорошо здесь.       — Тебе рядом с Вавелем постелить?       Юлиан рассмеялся. Милошу палец в рот не клади — откусит.       — Он умер? — неожиданно спросил старик, дуя в кружку.       — Кто? — Юлиан растерянно посмотрел на него.       — Ты мне скажи. Вроде хорошо держишься, а взгляд — тоска. У меня такой же был, когда жену хоронил.       — Господи, нет… Скажешь тоже.       Аж какао расплескал, ладно хоть не на себя, только пальцы слегка обжёг.       — Тогда что за траур на лице?       Старик явно хотел разрушить всё, чего он добился на психотерапии. А Юлиан даже не представлял, с какой стороны подступиться, чтобы всё объяснить.       — Вот знаешь, я убежден, что нам свыше даётся лишь один человек. Хрен с ним, с полом, — лишь бы двоих всё устраивало. А вот все эти гаремы, многоженство, двоемужество — пыль из-под копыт. Душу не разделишь на части, невозможно любить всех сразу. Я своего человека потерял. Пытался ещё пару раз, но всё не то. Сравнивал вечно. «А вот Беата сделала бы по-другому, а тут бы вовсе к лешему послала». Любил её безумно, даже когда не права была. Зато моя. Со всеми заморочками. С другими не вспыхивало. Ты уверен, что это — твой человек?       Он кивнул прежде, чем успел осознать вопрос.       — И в чём тогда проблема?       — В башке, — грустно усмехнулся Юлиан.       — Потерянное поколение, — булькнул Милош остатками напитка. — Что ты такого сделал, что так себя коришь?       — Он месяц пролежал в коме.       — Батюшки… Избил?       — Побойся бога, старый хрыч! За кого ты меня принимаешь?! — вскочив на ноги, Юлиан с ненавистью уставился на него.       — Придержи коней, мелюзга, не дорос ещё на меня кричать, — тот с улыбкой покачал головой и хлопнул его по голени, призывая сесть обратно. — Ты ж не можешь мне сразу нормально объяснить, вот и пытаюсь выведать, как умею. А как ещё-то можно было умудриться до такого довести? В аварию попали?       — Нет, — подуспокоившись, выдохнул Юлиан и опустился на ступеньки. — Просто у… моего человека слишком тонкая душевная организация.       — С бабой в постели застукал?       — Не выдержал моего поцелуя со своим любовником.       — С его? Не с твоим?       — С его, — подтвердил Юлиан.       — Во даёте, молодежь… — Милош засмеялся до хрипоты. Отсмеявшись, вытер выступившие слёзы. — Меня бы, наверное, из собственного дома выгнали. На недельку-другую. И то не уверен. Сели бы, обсудили, поняли, что да как. Вы совсем разговаривать разучились?       Как ни крути, прав был Милош. У него было множество шансов раскрыть рот и сказать обо всем, что было на душе, но все их он упустил. Даже когда Антар, выйдя из летаргии, кричал о его изменах, он мог честно признаться лишь в одной. Но проглотил обвинения, пошёл на поводу у злой ревности, сыпал желчью.       — А сейчас-то что?       — Он нашёл другого человека.       — Брехня.       Юлиан скептически изогнул бровь.       — Вот давай без этого. Смотри, — Милош выставил ладонь вперёд, — ты обидел его, — загнул палец, — его вера в тебя треснула, — второй, — ты извинялся? — Юлиан покачал головой и увидел третий загнутый палец. — Другой человек — всегда замена. Даже если хорошая — всё равно не то. Ты его шокировал, понимаешь? Не этот любовничек, с которым он остался. Из-за тебя его психика пошатнулась, не из-за него. Вот, — он продемонстрировал сжатый кулак, — что значит свой человек. Не всегда это любовь без остатка и бабочки в животе. Иногда это и вот такие тягостные моменты. Просто вы не смогли пережить это вместе.       С поразительной лёгкостью Милош на пальцах объяснил ему то, с чем не мог справиться психолог, раз за разом ковыряющийся в его мозгах. Составив картину по обрывкам фраз, он увидел ситуацию по-своему. И это видение прекрасно коррелировало с его собственным. С тем только отличием, что Юлиану не хватало смелости думать, что сам он для Антара — тот самый. Милош проще смотрел на этот мир и, возможно, именно поэтому видел его суть.       — Всё, я пошел. Уже даже Вавель сопит в обе дырочки, а ему только дай по двору поноситься. Доброй ночи, дурень. Пожалуйста, напиши мне. Пожалуйста, напиши мне. Пожалуйста, напиши мне. Пожалуйста, напиши мне. Пожалуйста, напиши мне.       День за днём, в одно и то же время. Каждый день, как ритуал. Зайти в сеть, увидеть галочку «прочитано», снова отправить то же самое. Он с первого раза ожидал просьбы оставить в покое, предупредительной надписи «Вы внесены в чёрный список» или удалённой страницы. Антар не отвечал, но исправно открывал диалог, превратившийся в односторонний крик души. Старые извинения висели далеко наверху, в них уже не было смысла. Текст на экране не мог выразить все его сожаления. Это должно было быть сказано вслух, глядя в глаза. Даже если это ничего не исправит. Даже если Лёша по-прежнему рядом с ним.       Это было эгоистично. Прошло полтора года с их последней встречи. А выскрести из сердца эти чувства всё никак не удавалось. Милош верно сказал — не вспыхивало. Глядя на окружающих, он подмечал жестикуляцию Антара, слышал похожий смех и оборачивался, но ни один из этих людей не был так же хорош, сколь много сходств он бы ни обнаруживал. И, признаваясь себе, страшно завидовал Алексею. В его руках было золото.       Он начал замечать статус «онлайн» незадолго до отправки сообщений. И надежда вспыхивала с новой силой.       «Пожалуйста, напиши мне», — набрал он и замер с занесённым над кнопкой «отправить» пальцем. Секундное промедление, затянувшееся на вечность, сменило время с нулей на единицу. Ровный столбик сообщений в 14:00 остался в прошлом. Долгим нажатием стерев текст в поле ввода, едва дыша, написал «я люблю тебя», отправил и тут же выключил ноутбук, понимая, что только что наделал.       А через минуту зазвонил телефон. Мазнув взглядом по неизвестному номеру, он поднял трубку, но в ней раздавалось только напряжённое молчание.       — Я не знаю, слышишь ли ты меня, но сам больше не могу молчать. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. А я — дурак, не способный этого признать. Я виноват. Прости меня, я никогда не хотел сделать тебе больно…       Говорить в пустоту было проще, чем смотреться в зеркало. Проще, чем вытаскивать из себя терзания на сеансах. И безусловно сложнее, зная, что сообщение доставлено до адресата.       — У Спаса на Крови, через два часа. Сможешь? — произнёс огрубевший голос на том конце.       Да будь он даже на другом краю света, он бы успел.       Он стоял перед храмом уже через час. Смотрел на купола, щурясь от солнца, и про себя отсчитывал минуты. Его не пугало будущее. Больше нет. Тревожные мысли не роились в голове — в ней звенела пустота. Было всего два пути — бороться за своего человека или отступить. Он бы мог жить как Милош, в отдалении и уединении, бескорыстно помогать другим. Нашёл бы смысл и в таком существовании. Но не хотел. У него ещё был шанс всё вернуть, так отчего бы не попробовать?       Появления Антара он не увидел — почувствовал. Обернулся, зная, что назначенное время ещё не наступило, и с удивлением обнаружил в толпе белобрысую макушку. Антар мазнул по нему взглядом — и не узнал. Подошёл к воде, опёрся о перила, опустив голову и глядя вниз. Ему тоже было непросто сюда прийти.       Юлиан приблизился — каких-то десять шагов, а ноги будто налились свинцом, — хотел было обнять, но одёрнул себя. Встал рядом и протянул бутылку воды. Антар всегда был водохлёбом и c трудом переносил жару без подпитки. И вечно забывал взять попить с собой. Он помнил. Антар резко выпрямился, встретился с ним взглядом и, сглотнув, благодарно кивнул.       — Ты рано, — произнёс, словно прочитав его собственные мысли.       Казалось, что всё наоборот. Слишком поздно. Слишком медленно он шёл к этому дню, вытравливая из себя всё то, что мешало наслаждаться жизнью раньше.       Антар внимательно смотрел на него — на бритую черепушку, на серьгу в ухе, простую футболку из массмаркета с беспорядочными надписями, в которые Юлиан даже не вчитывался, на змейку, обвившую запястье. Он набил татуировку в начале лета, спонтанно — зацепился взглядом за вывеску салона и смело толкнул дверь. Чёткого плана не было. Только мысль, что хочет постоянно видеть это напоминание. Мастер предложил уробороса. Идея со змеёй пришлась по душе, но жить в вечной цикличности он больше не хотел. Змейка стала разорванным кругом.       Если бы не напряжённость на лице, Юлиан бы сказал, что Антар отлично выглядит. Только волосы ещё больше оттеняли бледность. Даже хотел спросить, зачем покрасился, но вовремя пригляделся и понял, что это не краска, а седина на непослушных прядях.       — Был уверен, что ты придёшь не один. Нужно было собраться с мыслями.       — Удалось? — Антар вытер влажные губы ладонью и протянул бутыль обратно.       Юлиан покачал головой — и собраться не получилось, и воду пусть оставит, для него и куплена. Меньшее, что он мог сделать.       — Тогда импровизируй.       — Кажется, что бы я ни сказал, всё будет лишним. Можно я просто покажу?       Нахмурившись, Антар кивнул. Юлиан опустил голову, расстегнул цепочку на шее и отдал ему украшение, бережно уложив в протянутую ладонь.       — Я купил их после твоего дня рождения. Устал от недосказанности и неопределенности. Но и ты был занят, и у меня нервы были ни к чёрту. Ждал, пока всё устаканится, не представляя, до чего это доведёт. Прости меня.       — Что мне мешает выкинуть их прямо сейчас? — тихо спросил Антар, завороженно глядя на тонкие золотые кольца в своей руке.       — Ничего. — Юлиан пожал плечами. Он был готов к тому, что это произойдёт ещё до того, как он договорит. — Можешь выбросить, вернуться к Лёше и забыть, что мы виделись.       — Мы разошлись, — Антар поднял на него стеклянный взгляд и крепко сжал цепочку в руке. Это всё ещё ничего не значило.       Юлиан не нашёл слов сочувствия, но и радости не испытал. Его человек не был счастлив — ни с ним, ни без него.       — Если захочешь поговорить — я всегда на связи.       Он обхватил собственное запястье, напоминая себе не торопить события.       — А если не захочу?       — Тебе решать. Будет так, как ты захочешь.       — Тогда обними меня.       Юлиан вздрогнул от решимости в этом голосе. Снова не просьба — приказ. Он бы и на колени рухнул тотчас, целуя ноги, если бы Антар того захотел. И плевал бы, как это выглядит со стороны. Но только прижал к себе тонкую фигуру, наслаждаясь почти забытыми прикосновениями, и глядил по волосам. Удастся ли унять его боль? Со своей он наконец-то справился.       — Я больше не хочу быть один, — тихо раздалось с плеча, а чужие руки крепко обняли в ответ.       — Всё, как ты захочешь, — повторил Юлиан, легонько касаясь губами виска. Сейчас, завтра, через десять лет. Больше никаких недомолвок, никаких страхов, никакого молчания. Честность, открытость и чувственность. А со всем остальным они справятся.

***

— Ты опять купил детское шампанское? — Ты же сам попросил. — Я пошутил! — Но очень убедительно. — Неделя без секса. — А я так старался, выбирал между крем-брюле и сливочным. — Месяц. — Ящик. — Вообще не подходи ко мне. *** — От тебя больше не пахнет сигаретами. — Логично, я же бросил. — Непривычно. — Не нравится? — Нравится. Морем пахнешь. — Вкусно? — Так бы и выпил. — Сейчас ещё шампанского принесу. — Всё. Забудь всё, что я только что сказал. *** — Ты расскажешь о своей седине? — А ты о своих шрамах? — Почему ты раньше не спрашивал? — Боялся, ты не захочешь говорить. — Это старая и не очень весёлая история. Но если ты хочешь… — Если ты готов со мной поделиться. — Тогда принесу ещё шампанского. — Остановись. В меня больше не лезет. — У меня ещё три ящика в машине. — Так и знал, что тебе нельзя доверять. *** — Я люблю тебя. — Я знаю. Ты мне каждые пять минут будешь об этом говорить? — Каждые три. — Божье наказание… — Признайся, что тебе нравится. — Ты мне три года этого не говорил. — Вот видишь. Приходится навёрстывать. Да и ты слишком очаровательно краснеешь, когда я говорю, что… — Остановись. — …люблю тебя. — Три минуты не прошло. — Это штрафной. — Теперь ты успокоишься? — Неа. А ещё у меня часы встали. — Только часы? — А как же месяц без секса? — Предположим, что у меня встал календарь.