Пятьдесят оттенков идеала

— Ты губишь себя, Арина, ты не выдержишь. Ты погибнешь. — Человек выдерживает больше, чем можно представить. Только не нужно себя беречь. В жизни нужно брать на себя много… — Поэтому ты меня убила? — поинтересовалась девочка. — Потому что я бы не выдержала? — в ответ молчание. — А когда бросишься в окно, как быстро полетишь? — будто не падаешь, а в самом деле летишь, — это должно быть, очень приятно. Только потом ударишься о землю. Я думаю, боли не успеешь почувствовать, — а только очень жестко! Да ведь это один, самый коротенький миг; а зато перед этим — воздух, будто самое мягкое одеяло, — расступается так легко, нежно… Нет, это хорошо… — Так чего же ты не прыгнула? — задала вопрос Гришина. Не дожидаясь ответа от собеседницы, девушка ответила за нее: — Испугалась? И поэтому легла под него. Лучше бы ты тогда сдохла из-за несчастного случая, чем от моих рук. — Ты считаешь меня во всем виноватой? — логически рассуждала девочка. — Мы же с тобой похожи. — Нет, мы с тобой не похожи! — рявкнула Рина. Поднявшись на ноги, она вытащила пистолет из-за пазухи и сняв его с предохранителя, наставила на девочку. — Если я в первый раз промазала, то во второй попаду. Можешь в этом не сомневаться. — Ты ни в чем не виновата… — прошептала девочка, шмыгая носом и улыбаясь. — Это только моя вина, все из-за меня. Раздели со мной это. Давай пополам понесем эту тяжесть. Нам вдвоем с тобой будет легче. Прогремел выстрел и тело маленькой девочки повалилось на землю. Голубые глаза продолжали смотреть в небо, ища оболочка похожие на животных. Вот только ледяные серые больше не смотрели на нее, они видели совсем другое. Сзади раздался совсем еще детский, радостный смех. Обернувшись Рина видела ее, шагающую куда-то вдаль. В маленьких ручках был белый заяц, его наверное подарил отец. Чистое, белое платьице развевалось на ветру; только совсем скоро оно не будет таким же белым, на нем навсегда останется грязь и кровь. Ветер ерошит, заплетенные в две косы, волосы; только совсем скоро это будут не косы. Белая кожа, совсем как фарфоровая, сияет на солнце; только совсем скоро фарфор разобьется, на нем останутся царапины, грязь, кровь. — Нет… — прошептала Рина, понимая что сейчас будет. — Нет. Стой! — кричала девочке вслед Рина, пытаясь сдвинуться с места. Фигура ребенка медленно развернулась, на лице сияла все та же улыбка, какую Рина видела минуту назад. Из-за дерева медленно вышла мужская фигура. Гришина не могла сдвинуться с места, как-будто она приросла к земле. — Нет… Нет, стой… — шептала Гришина, видя как неизвестный схватил девочку и, зажав ей рот, потащил куда-то. — Что угодно, только не это! — она вытянула руку, пытаясь схватить девочку, но тут же на ее запястьях появились кандалы, которые тянули назад и не позволяли пошевелиться. — Даже не думай… Я ни за что не вернусь! Цепи перестали удерживать и девушка полетела вниз. Все также светило солнце, только в этот раз не слышно было смеха. Вернее он был, только не детский, взрослый. Очень много голосов, среди которых трудно было расслышать мольбы. — Не надо… — трясясь от страха неизвестного, молила все та же девочка. — Что не надо? — смех парня, а затем оглушающая пощечина, которую почувствовала даже Рина. — Это же твой не первый раз! — Сука… — прошептала Гришина, видя что с девочки уже срывают одежду; как по ее щекам текут слезы; как она теряет сознание от боли и выпитого алкоголя. И снова эти кандалы, заставляющие Рину остаться здесь и видеть все, что происходит. На этот раз, они отпускают ее не так быстро. Девушка снова падает в неизвестность, но точно зная что на этот раз будет хуже. Вечернее солнце заливало комнату, не помогали даже шторы. По квартире раздавались звуки радио, с кухни доносились смех и разговоры. Снова эта девочка, только уже почти взрослая. Рина наблюдала за тем, как она незаметно для матери бегала по квартире и собиралась куда-то. Но девушка знала, что сейчас будет, а она — нет, даже подозревать не могла. Все испортит рисунок, это Рина знала. — Я не понял, а что смешного? — раздался сзади пьяный мужской голос, от которого по телу Гришиной побежали мурашки. — Ничего. — настороженно проговорила девочка, направляясь в свою комнату. Ее остановила чужая рука, схватившая за шкирку и разворачивая. Первый удар пришелся в живот, отчего девочка согнулась, потом звонкая пощечина. Еще несколько таких же сильных ударов в живот, из-за которых девочка упала на пол хватаясь за больное место. Мужчина еще несколько раз ударил ее ногой, попадая то в живот, то куда-то под ребка. Мать убежала и закрылась в ванной, оставив ее одну с этим человеком. — Раздевайся, а я сейчас. — проговорил мужчина, направляясь на кухню. — Не надо, пожалуйста… — хрипя умоляла девочка. Но в ответ последовало лишь «раздевайся». Гришина стояла как вкопанная, она хотела помочь, но в тоже время понимала, что ничего не сможет сделать. Она видела как девочка с трудом поднялась на ноги; как она пошатываясь уходит в свою комнату; как трясущимися руками открывает окно; как поднимается на подоконник, попутно оборачиваясь назад, в надежде, что мужчина ещё не пришёл. — Ты еще не разделась? — спросил вернувшийся мужчина. — Хочешь, чтобы я помог? Хорошо. — Пожалуйста, не надо… — задыхаясь от слез, шептала девочка. — Я прыгну… — Да ладно, ты же не целочка. — медленно подходя, проговорил мужчина. — Ты — давалка. Мне про тебя все рассказали. Я сначала тебя трахну, а потом придавлю. — Не смей! — проговорила Гришина, начиная переходить на крик. — Нет, я не хочу этого! Мужчина схватил девочку за грудки стаскивая с подоконника и потащил ее на диван. Он навалился сверху, накрывая ее рот своими мокрыми, склизкими губами. — Не надо… — выдавила девочка, а потом уже повторяла только одно слово: «Нет». И время от времени еще «Умоляю». Если верить книгам, перед смертью почти все твердят «Умоляю». Девочка отчаянно сопротивлялась. Сопротивлялась изо всех сил, чтобы не поддаваться ему, но всех ее сил оказалось недостаточно, ничтожно мало. Чужие губы мусолили то щеки, то шею, а жадные руки шарили под футболкой. Тут девочка расплакалась. Он рванул на ней джинсы. А потом толчками вдавливал ее в диван, попутно сжимая руку на худой шее. Девочка издавала лишь тихие всхлипы, мычание от боли, и хрипотцу от нехватки воздуха. Голубые глаза смотрели в потолок, в голове крутилась одна мысль: «поскорее бы это кончилось». А Рина лишь стояла сзади и смотрела за этим, не в силах помочь своей собеседнице. По щекам Гришиной бежали слезы, руки тряслись, а дыхание сбивалось из-за чего Рина задыхалась. Сейчас-то она поняла, что они похожи. — Ты никогда не сможешь забыть это, если не отпустишь прошлое. — послышался сзади голос. — Незнакомец, Соболев, Марат — это все теперь мое, а тебе нужно идти дальше. — Гришина обернулась и увидела ту же маленькую девочку, с которой они недавно разговаривали. Только не было теперь дырки от пули во лбу. — Могу я нести это по жизни, этот член во рту…? Могу я это нести и помнить об этом…? Нет, я не могу это нести… Я не могу… — прошептала Рина, рассматривая свои запястья, на которых красовались кандалы. — Рина… — откуда-то послышался голос Сергея. — Вернись ко мне…