Травма, что станет нашей

Когда Киришима начал встречаться с Бакуго, он понял, что открывает в нём много страшных вещей, которые не сходились с первым образом. Бакуго подавляет в себе слёзы и хрипит загнанным зверем до жуткой дрожи тела; Бакуго подрывается после бесконечных кошмаров ночью и оглядывается беспокойно, готовый к защите от кого-то; Бакуго долгое время не хотел принимать нежность и прикосновения, чувствуя себя странно. Бакуго во многом изменился. Киришима любит его до сих пор крепко. Даже когда чужая боль и тоска доходит до верхней конечной точки. — Бакуго, вставай, — тихо просит Киришима, держа в руках сдёрнутое с чужого тела одеяло. Он звучит устало и вымотано, даже если встал час назад. — Пожалуйста, давай завтракать. Раньше Бакуго вставал раньше, чтобы приготовить им завтрак. Раньше Бакуго будил шутливыми поцелуями в щеку и лоб, пока Киришима не смеялся хрипло, обнимая родного человека за шею. Сейчас Бакуго редко встаёт с постели и только спит. Киришима сбился со счета недели после третьего раза, когда Бакуго вырвало мясом в раковину, потому что он… Наверное, не мог смотреть на то, что недавно пережил. Даже если оно было другим. — Хэй, — Киришима осторожно садится на край постели, прижимая ладонь к плечу в рубцах, и невесомо оглаживает кожу, пока не ловит чужой тусклый взгляд через плечо. Киришима ему улыбается слабо, будто хочет поднять настроение, но выходит это, конечно, неправильно и глупо. Бакуго не улыбается в ответ. — Я не хочу есть, — хрипло и глухо отвечает ему, смотря на Киришиму с какой-то жалостью. У него в голове, наверное, пульсируют мысли о том, какой же он всё-таки уязвимый, противный, ужасный, мешающийся. Если бы у Бакуго были силы встать дальше душа и кухни, он бы собрал вещи и избавил Киришиму от такого кислого лица. Он бы попросил Киришиму уйти, чтобы тот не видел этого, но Киришима всё ещё здесь. Киришима всё ещё каждое утро тянет его с постели в душ, он заставляет его есть и иногда выходить на улицу. Как после всего уязвимого он это, черт возьми, делает? — Я знаю, — тихо отвечает Киришима, перехватывая чужое запястье. Он тянет Бакуго, чтобы тот сел, и за плечи держит, чтобы тот упрямо не лёг обратно. — Я знаю, что ты не хочешь. Но или ты ешь, или я заставлю тебя есть. Он говорит спокойно. До пугающего спокойно и Бакуго думает, что они поменялись местами — это было бы забавно, если бы он не проводил в постели большую часть дня. — Меня вывернет, — хрипло шепчет Бакуго, лицом в шею утыкаясь, будто пытаясь до последнего уговорить Киришиму не тянуть его. Тот молчит, прижимая ладонь к чужой спине, и смотрит в сторону, опуская веки. Так почти каждое утро. Так почти каждое утро с тех пор, как Киришима согласился на эту миссию и ему жаль. Ему до невероятного ужаса жаль, что он согласился. — Смотри на меня, ладно? — шепчет тихо над ухом и опускает ноги на пол, молча потянув родного человека за собой. Бакуго бесцветно за ним наблюдает, прикрыв глаза, и бесшумно встаёт, смотря в чужое лицо. До первой дрожи тела. Бакуго снова сжимает белую раковину умывальника в своих руках, выдыхает через зубы со свистом и Киришима, что держал его руки, ощущает ненормальный жар на чужих ладонях. — Нет, нет, Бакуго, ты дома, со мной. Ты слышишь? — Бакуго поднимает медленно взгляд к нему через зеркало, тяжело выдыхая, и отстраняется от умывальника с хмурым лицом, зажимая себе рот. Киришима реагирует быстро: включает холодную воду и набирает в лодочку ладони немного, протирая чужое лицо бегло. Бакуго шипит, перехватывая чужие запястья, но это слишком слабо для того, чтобы остановиться. Киришима зачёсывает светлые волосы назад, разворачивая за щёки лицо к себе, и ловит взгляд, не позволяя отвернуться. — Что ты видишь? Пауза. — Открытку. — От кого она? — От… От твоей сестры. — Почему она здесь? — Потому что она. Она сделала… Из ракушек. Она была на море. Киришима улыбается слабо и кивает, приглаживая щёки успокаивающе, и лбами сталкивается, глаза прикрывая. — Что ещё видишь? — тихо спрашивает Киришима. — Твоё лицо. Бакуго хрипит тише, и Киришима молча смотрит в чужие глаза какое-то время. — Нормальное? — Конечно нормальное, — Бакуго хмыкает тихо и беззлобно, и пальцы остывшие на боках сжимает чужих, не отводя взгляда. — Со шрамом. Киришима молчит, смотря в родные глаза. Чужое дыхание становится тише, а хватка на запястьях совсем становится слабой — он понимает, что можно двигаться дальше. Кажется, хвалит его хрипло, касаясь губами лба, и закрывает глаза ненадолго, обнимая осторожно за плечи. Бакуго утыкается носом в место у сгиба шеи, и опускает руки висеть устало вдоль тела, тоже тяжело опуская веки. Киришима хотел бы, чтобы это закончилось. Судя по рассказам врачей, он будет таким из-за вскрытых в один миг воспоминаний долго. Они умываются. Точнее, Киришима умывает обоих до тех пор, пока Бакуго хмуро не берёт зубную щётку в руку, продолжая самостоятельно. Раньше они каждое утро чистили зубы вместе, шутливо толкались до первого хриплого смеха. Раньше Бакуго дул «морозной свежестью» в лицо Киришимы и пытался щекотать рёбра, потому что Киришима никак не хотел просыпаться. Они правда поменялись местами. — Смотри на меня, — напоминает Киришима на кухне, пока Бакуго молча жуёт овощи. Он хмурится, сжимает вилку в руках чуть крепче обычного, но не плюётся едой в унитаз, медленно пережёвывая и наблюдая за родным человеком. Они делят один омлет на двоих в тишине тусклой кухни, пока чай с мятой остывает, отдавая эту свежесть едва ли светлой комнате. Они реже разговаривают на кухне. Они сосредотачиваются друг на друге. Киришима молча моет ему голову в ванной, осторожно почёсывая кожу головы на макушке и за ушами. Бакуго сидит к нему спиной в бледных синяках и не горбится лишь на последних остатках бодрости и упрямости, подставляя голову. Киришима помнит, как это расслабляет его, и массажу уделяет слишком много времени, пока пена сама не начинает стекать по шее и плечам слишком сильно, заставляя его невольно отнять руки. Он слишком задумался. Задумался о том, как тяжело с Бакуго сейчас. Как тяжело было на миссии, как ему тяжело глотать беззвучно слёзы от бессилия и чувства вины, потому что это… Это из-за него, не так ли? — Прости меня, — Киришима сдавленно хрипит, склоняясь фигурой тоскливой и измученной над бортиком ванны, крепко сжимая его. — Кацуки, прости меня. Мне почти не о чём было переживать. Я и половину не пережил из того, что прошло через тебя. Мне следовало самому подставить голову. Пожалуйста, если ты… Если ты можешь, пожалуйста, прости меня. Он звучит глухо. Подавленно. Несчастно. И даже сейчас, поймав себя на этом, Киришима склоняется ещё ниже, сжимая зубы. Как он вообще может просить жалости к себе, когда Бакуго вывернули мозги наизнанку? Ему так стыдно. Ему так больно. Он ненавидит всё, что вокруг них произошло. Но останавливается он только когда слышит под мыльными пальцами тихий треск, пугливо и резко отстраняя дрожащие руки. Почти сломал. Бакуго молчит. Бакуго смотрит молча перед собой, пока струя пены огибает лицо и переносицу, стекая к подбородку, а он даже не пытается стереть мыло с кожи, медленно моргая. — Я заставляю смотреть тебя на это, — он медленно показывает на себя, не отводя взгляд к родному лицу. Ему точно кажется, что он сорвётся, если посмотрит. — Я не хотел бы видеть тебя таким. Я думал об этом, когда подставился. Но сейчас всё хуже: ты видишь меня. Киришима поджимает губы, открывая рот, но Бакуго не заканчивает. — Я бы сделал это ещё раз для тебя и ты знаешь почему. Знает. Киришима молча смотрит на чужую спину; на зажившие под водой сбитые в кровь когда-то костяшки; на следы ожогов у висков. Киришима судорожно выдыхает и берёт в руки душ, смывая тихо мыло с чужого тела, пока Бакуго бесцветно смотрит в сторону — он старается не сделать хуже, старается не взорваться, старается не… — Мне больно, — говорит Киришима, когда накрывает чужую голову полотенцем, выжимая мягко от влаги. — Мне больно смотреть на тебя и я это скажу, потому что ты важен мне. — Я справлюсь без тебя. — Ты не справишься без меня. Бакуго молчит, смотря под ноги, и устало закрывает глаза, сжимая кулаки. Киришима не хмурится, не злится, только помогает одеться молча, не снимая полотенце с головы. Слишком жестоко мучить Киришиму разговорами о том, что он должен уйти, что он не должен помогать и смотреть, что он обязан оставить его здесь. Но Бакуго его любит до большей боли в сердце, чем испытывает тоску и горечь из-за головы. Слишком сильно. И Бакуго нужно понять одну вещь: он достоин помощи от любимого человека так же сильно, как и Киришима бы получил от него всё, что Бакуго мог бы дать. Ему стоит понять, как сильно Киришима может отравиться болью, пока тот упирается, злится и говорит, что ему ничего не нужно. Бакуго стоит понять, что Киришима загнётся вместе с ним, если тот будет плеваться ядом от собственной беспомощности и ненависти к себе. Выдох. Бакуго поднимает взгляд к Киришиме, цепляясь за его профиль, когда они сидят на постели, и тянется ладонью широкой к загривку, сжимая мышцы. Он ждёт, когда тот повернёт голову к нему, и цепляется взглядом за красные зрачки, едва ли ногтями царапая кожу. — Прости меня тоже, — сдавленно хрипит Бакуго, — что я обижал тебя. Обижал тем, что отпирался и долго не хотел вставать. Что говорил много неприятного и отказывался от помощи. Что сломал им стулья в гостиной. Что он сжимал свою голову горячими ладонями с жутким рыком. Что он пугал его. — Я люблю тебя, Кацуки, — тихо отвечает Киришима, прикрывая глаза и опуская их к чужой свободной руке. Удаётся сжать руку в своей слабо и Киришиме кажется, что это единственное важное сейчас. Их прикосновения и слова. Их бесконечные прикосновения и слова. — Я, — Бакуго тихо выдыхает, крепче сплетая пальцы, — люблю тебя, Эйджиро. Я люблю тебя. Эти слова не застревают в глотке, потому что это правда. В глотке комок из «спасибо, что смотришь за мной» давит изнутри, но Киришиме не нужно вытягивать эти слова из родного человека, он лишь выдыхает тихо и проводит подушечкой пальца по чужому запястью, жмурясь. — Я буду с тобой, пока это не кончится. Я буду с тобой и после этого. Ты позволишь мне сделать это для тебя, потому что я правда люблю тебя, — Киришима шепчет это тихо и интимно, только для Бакуго. — А пока ты можешь быть слабым. Можешь плакать и кричать, Кацуки, потому что я не боюсь тебя. Я всё ещё думаю, что ты самый сильный. Слышишь? — Слышу, — хрипит Бакуго, обнимая родного человека за голову и прижимая к себе, — я слышу, Эйджиро. Я тебя слышу. Они могут сидеть так часами, пока не заболят мышцы тела. Они могут касаться друг друга до тех пор, пока тепло не останется невидимым вечным отпечатком на коже. Они могут тихо шептать друг другу только им известное и никто не поможет им сильнее, чем они сами. Они будут рядом друг с другом, пока боль не растворится в любви, оставляя после себя только тлеющее пламя тоски.