Моя

Осенним утром 1880 года немолодая женщина в сопровождении девушки лет восемнадцати вошла в главный отель города Колумбус (штат Огайо) и, подойдя к клерку, спросила, не найдется ли для нее в отеле какой-нибудь работы. Она была полная, но не крепкого сложения, держалась скромно и просто. Лицо у нее было открытое, большие глаза смотрели терпеливо и кротко, и в них притаилась тень скорби, понятной лишь тем, кому случалось участливо заглянуть в лицо беспомощного, подавленного горем бедняка. Нетрудно было понять, откуда взялись у ее дочери робость и застенчивость, которые теперь заставляли ее держаться позади матери и с притворным равнодушием смотреть в сторону. В характере этой девушки воображение, врожденная чуткость и впечатлительность неразвитого, но поэтического ума, унаследованные от матери, сочетались с отцовской серьезностью и уравновешенностью. Этих женщин привела нужда. Она казались таким трогательным воплощением честной бедности, что вызывали сочувствие даже у клерка. - А какую работу вы ищете? - спросил он. - Может быть, вам нужно где-нибудь прибрать или почистить, - несмело ответила мать. - Я могу мыть полы. Дочь при этих словах поежилась - не то, чтобы ей не хотелось работать, но ей было горько, что люди поймут, какая крайность заставляет их браться за черную работу. Клерк, как подобает мужчине, был тронут горем красивой девушки. Что и говорить, из-за ее наивности и беспомощности их доля казалась еще более тяжкой. - Подождите минуту, - сказал клерк и, пройдя в контору, подозвал старшую горничную. В отеле действительно нашлась работа. Главная лестница и вестибюль оставались неубранными, так как постоянная поломойка получила расчет. - Это ее дочь? - спросила старшая горничная, издали глядя на женщин. - По-видимому, да. - Что ж, пускай сегодня же принимается за работу. Девушка, наверное, будет помогать? - Поговорите со старшей горничной, - приветливо сказал клерк, - вернувшись к своей конторке. - Пройдите вот сюда, - он указал на дверь рядом. - Там с вами договорятся. Сцену можно назвать трагическим завершением долгой череды несчастий и неудач, которые постигли Уильяма Герхарда, стеклодува по профессии, и его семью. Этот человек потерял работу - такие превратности судьбы хорошо знакомы бедным труженикам - и теперь с трепетом встречал каждое утро, не зная, что принесет новый день ему, его жене и шестерым детям, ибо их хлеб насущный зависел от прихоти случая. Сам Герхард был прикован болезнью к постели. Его старший брат Себастьян, или Басс, как называли его приятели, работал подручным в местных вагоностроительных мастерских, по получал только четыре доллара в неделю. Дженевьеве, старшей дочери, минуло восемнадцать лет, но е е до сих пор не обучили никакому ремеслу. У Герхардта были и еще дети - четырнадцатилетний Джордж, двенадцатилетняя Марта, десятилетний Уильям и восьмилетняя Вероника; они были слишком малы, что бы работать, и всех их надо было прокормить. Единственным достоянием и подспорьем семьи был принадлежавший Герхардту дом, но и тот был заложен за шестьсот долларов. Герхардт занял эти деньги в то время, когда, истратив свои сбережения на покупку дома, задумал пристроить к нему еще при комнаты и веранду, чтобы семье жилось просторнее. До полного расчета по закладной оставалось еще несколько лет, но настали такие тяжелые времена, что пришлось истратить и небольшую сумму, отложенную для уплаты основного долга, и взнос в счет годовых процентов. Теперь Герхардт был совершенно беспомощен и сознавал, что положение его отчаянное: и счет доктора и невыплаченные проценты по закладной, не говоря уже о том, что он задолжал мяснику и булочнику, которые, полагаясь на его безукоризненную честность, верили ему в долг до последней возможности, - все это терзало и мучило его и мешало справиться со своим недугом. Миссис Герхардт отнюдь не была малодушной женщиной. Она стала брать белье в стирку, когда удавалось найти клиентов, а в остальное время шила и чинила одежду детей, собирала из в школу, стряпала, ухаживала за больным мужем, и случилось, плакала. Нередко она отыскивала какую-нибудь новую бакалейную лавку - каждый раз все дальше и дальше от дома - и, заплатив для начала наличными, покупала в кредит до тех пор, пока другие лавочники не предостерегали легковерного благотворителя. Кукуруза была дешевле всего. М-с Герхардт варила полный котел ее, и этой еды, чуть ли не единственной, хватало на целую неделю. Каша из кукурузной муки тоже была лучше, чем ничего, а если в нее удавалось подбавить немного молока, это было уже почти пиршество. Жаренная картошка считалась у Герхардтов самым роскошным блюдом, кофе - редким угощением. Уголь он подбирали, бродя с ведрами и корзинами по пересекающимся путям расположенного по соседству железнодорожного депо. Дрова добывали во время таких же походов на ближайшие лесные склады. Так они перебивались со дня на день, в ежечасной надежде, что отец поправится и что возобновится работа на стекольном заводе. Но приближалась зима, и Герхардтом ве сильнее овладевало отчаиние. В довершение всех несчастий маленькая Вероника заболела корью, и в течение нескольких дней ее жизнь была в опасности. Мать забросила все дела, не отходила от ребенка и молилась. Через три дня опасность миновала, но в доме не было ни куска хлеба. Получка Басса ушла на лекарства. Только уголь удавалось доставать даром, но уже несколько раз детей прогоняли из депо. М-с Герхардт мысленно перебрала все места, куда он могла бы обратиться в поисках работы, и без всякой надежды на успех отправилась в отель. И вот, чудом, ей повезло. - Сколько вы хотите? - спросила старшая горничная. Миссис Герхардт никак не думала, что ее станут об этом спрашивать. Но нужда придала ей храбрости. - Доллар в день - не слишком много? - Хорошо, - сказала старшая горничная. - В неделю наберется работы примерно дня на три. Приходите каждый день после полудня, и вы вполне справитесь. - Спасибо вам, - сказала м-с Герхардт. - Можно начать сегодня же? - Да. Пройдемте, я покажу вам, где ведра и тряпки. Отель, куда они так неожиданно попали, был для того времени весьма примечательным заведением. Колумбус - столица штата, насчитывает пятьдесят тысяч жителей, притом тут всегда много приезжих, а стало быть, в городе должны быть процветать отели и гостиницы, и это обстоятельство использовалось наилучшим образом - по крайней мере так с гордостью думали сами горожане. Пятиэтажное здание внушительных размеров стояло на центральной площади, где находились также законодательные собрание штата и крупнейшие магазины. Мать и дочь, внезапно закинутые судьбой в этот ослепительный мир, были безмерно напуганы. Они едва решались к чему-либо притронуться. Широкий, устланный красным ковром коридор, который должны были подмести, казался им величественным, как дворец; они не смели поднять глаза и говорили шепотом. Когда же пришлось мыть великолепную лестницу и чистить медные прутья и решетки, обеим понадобилось призвать на помощь все свое мужество: матери - чтобы преодолеть робость, дочери - чтобы побороть стыд, что на должна заниматься этим на виду у всех. Под ними раскинулся огромный вестибюль, и все, кто там отдыхал, курил, приходил и выходил, могли видеть из обеих. - Как тут красиво, правда? - шепнула Дженевьева и вздрогнула от звука собственного голоса. - Да, - тихо отозвалась мать, которая, стоя на коленях, неловкими руками усердно выжимала тряпку. - Наверное, чтобы жить здесь, нужно очень много денег! - Да, - сказала мать. - Не забывай протирать вот тут, в уголках. Смотри, сколько грязи ты оставила. Дженни, огорченная эти замечание, усердно взялась за работу и терла изо всех сил не смея больше смотреть по сторонам. Старательно, не жалея рук, они работали до пяти часов; на улицу уже стемнело, и вестибюль был ярко освещен. Они кончали мыть лестницу: оставалось всего несколько ступней в самом внизу. В это время отворилась широкая двухстворчатая дверь, которая то и дело распахивалась, впуская с улицы струю холодного воздуха, и вошел высокий молодой человек в цилиндре и широким плаще военного покроя; он резко выделялся на фоне праздной толпы, - сразу было видно, что это важная особа. Лицо у него было смуглое, со строгими чертами, но открытое и приятное. Она то и дело украдкой поглядывала на него, - впервые в жизни ее так заинтересовал незнакомый человек. Она был такой статный, красивый, сильный. Хотелось бы ей знать, чем он занимается. И в то же время он немного пугал ее. Раз она поймала на себе его настойчивый, проницательный взгляд. Она внутренне вздрогнула и при первой возможности спряталась за матерью. Ей хотелось бежать от него, хотя для этого не было никакой видимой причины. В половине шестого старшая горничная, вспомнив о них, пришла из отпустить. С лестницей было покончено; они расстались с нею со вздохом облегчения и, убрав на место ведра и тряпки, заторопились домой, причем мать была довольна, что наконец-то нашла работу. Они шли мимо больших красивых зданий, и снова Дженни ощутила сметное волнение, которое пробудил в ней необычность и новизна всего виденного в отеле. - Хорошо быть богатым, правда? - сказала она. - Да, - отозвалась мать, думая о больной Веронике. - Ты видела, какая у них там огромная столовая? - Да. Теперь они шли мимо жалких, неказистых домов, под ногами безжизненно шуршали осенние листья. - Вот бы нам быть богатыми, - почти про себя пробормотала Дженни.