Искра

      — Я не умею, – честно признался Му Цин. И отвернулся, безынтересно разглядывая стену. Скрещенные на груди руки прекрасно дополнили его образ нисколько не заинтересованного. Но Фэн Синь, как бы прост не был, уже научился – самую малость – его понимать. Дождался терпеливо, пока по нему скользнёт немного растерянный взгляд чёрных глаз, и довольно хмыкнул. Му Цин же спешно отвёл взор, вспыхнув. Надо же, как глупо попался. — Ты хочешь научиться? Просто и по делу. Без обиняков и путей к отступлению. Язык обожгло. — ...д-допустим. Пока ещё можно, пока ещё не определился окончательно с путём – ведь нельзя твёрдо придерживаться избранной стези, не зная, от чего именно себя оградил. Это... неправильно. Это... нечестно? Чтобы чего-то себя лишить, надо его испробовать – хотя бы немножко; осторожно, чуточку. Фэн Синь поманил к себе рукой – и Му Цин, чувствуя себя собачкой и вскипая, шагнул к нему; сердито сверкая глазами, приблизился. Чужое дыхание обожгло ухо. — На закате. У старой конюшни. Согласен? Головой понимая, что всё это попросту нелепо, он не сдержал нервного смешка. — Да.       Обходными путями, окру́г построек жилых, заговорщически идти; кровь шумит, в ушах стучит – они собираются сделать это? По-настоящему? Не издёвка, не обманка? А он придёт? Не подставит? Не отправит вместо себя кого-то другого, чтобы посмеяться?.. Му Цин холодеет. Его ранят. Обманут. Пустят по кругу вечных насмешек и упрёков. Выгонят. Замарают. Обрушат хрупкую лестницу к будущему, которую он пытается возвести. Отстранят. Очернят. Нельзя. Назад. Надо назад. К чёрту Фэн Синя с его идеями – он, благородный, всё равно не понимает. Разрушит и не поймет. Он резко разворачивается у самого порога и шагает в обратную... грудь. Врезается – и локти сжимают, не пуская. Дыхание сбивается, в глазах – почти истинный ужас. — Да тихо ты! – растерянно шипит Фэн Синь, когда ему с силой наступают на ногу. – Это я, я! Опоздал! Спокойно! Они столкнулись внезапно – голова теперь чуть звенит; Му Цин нагнал его по росту слишком быстро. А в глаза смотреть всё так же не стремится – опускает, отводит в сторону, кривя губы. — ...посмеялся? Фэн Синь смотрит недоуменно. Осознание приходит через мгновение. — Да чёрт возьми! Уже?! Взвивается в небо стайка птиц, обживших бывшую конюшню; тихо, тихо. Он вталкивает товарища внутрь и закрывает дверь, подавляя желание разразиться бранью. — Я опоздал едва ли... А ты уже надумал что-то?! Как ты жив ещё вообще? Как ты согласился тогда? Му Цин растирает руки – останутся синяки наверняка. Смотрит загнанно и гордо – слишком гордо для слуги. — Я сказал, что не против. Допустил возможность. Он всегда оставляет лазейки. Хочешь жить – умей извернуться. Фэн Синь смотрит зло. — Так ты хочешь или нет?! Как же бесит эта его многогласность. Говорит одно, услышать надо другое, а понять третье – это если повезёт и мудрить не будет. Будто он рос в окружении мудрых людей и книг, а не по улицам побирался. Зануда заумный. Му Цин смотрит по сторонам, привыкая к сумраку. Внутрь проникает закатный багрянец, да и ночи летние светлы – всё равно будет что-то да видно. Например, их – нелепо пытающихся... — Эй, – хмуро зовёт юный воин. – Не тяни. Принуждать не собираюсь. Передумал – так скажи прямо, и не будем больше об этом. Всё так просто у него. Эта простота обезоруживает и подстёгивает. Му Цин качает головой, собираясь с мыслями и подбирая слова – а слышится разочарованный вздох. — Нет так нет. Стоп, что. Фэн Синя хватают за рукав, не давая уйти, тянут – назад, осторожно-резко; не порвать бы. — Давай! Сейчас! Му Цина трясёт всего внутри, но вместе с тем холодно и ясно в мыслях горит: хочу. Хочу попробовать. С тобой хочу попробовать. — Как же ты достал, – окончательно запутавшись, ворчит юноша. Перехватывает белые пальцы, потянувшиеся было назад, и сжимает. – Ты никогда не пробовал? Горячая рука. При желании сломает на раз-два. Почему же тогда так спокойно стало, когда взялся? Му Цин, ты сходишь с ума. — Никогда. Некогда было. И не с кем, но это само собой разумеется. Фэн Синь смотрит недоверчиво. — Странно это. Ты ж красивый. Но ладно, допустим. Смотри... Хочется рассмеяться горько. О том, что он красивый, только матушка твердит, а сам он не слепой: видит и костлявость свою, и тонкость, и хилость невоинственную совсем. Что бы ни делал, не уходят. Смешно, потому что врать Фэн Синь не умеет – уши гореть начинают. Значит, верит сам. Простой такой до нелепого. — ...и родилась у них лягушка... — Чего? — О, так ты слушаешь, – чуть раздражённо замечает. Уже и сам не рад, что предложил – этого себе на уме не поймёшь и не увлечёшь, вечно в себя проваливается. А им надо сработаться. Чтобы попробовать то самое. В чёрных глазах кроются вечность и сожаление. — Извини. Я слушаю. А ты пробовал? Он качает головой. В глазах что-то вспыхивает – что-то непонятное (да Му Цин весь, с головы до пят, непонятный!). Что-то напуганно-наивное. — Ну что ещё?.. — Почему ты решил, что я... почему я? Твою мать. Да если б он сам знал, почему! — Красивый, – кисло отвечает, пытаясь откопать внутри ответ; он где-то рядом, надо только ухватить. – Красивый и на девку похож, – нет, не то, совсем не то. Чужая обида обжигает. – В смысле, не похож! Совсем! Сильный! – уже ближе. Брови ползут вверх. — ...сильный? Му Цин чувствует, как его руку сжимают крепче. Не вырвет же. Только не ломай, только не ломай, я же тебе верю, я же тебе доверился, я же пришёл. — Сильный! – кивает слишком уж порывисто. – Сразу скажешь, если что не так. Тебя не принудишь. Да, это близко. Я же не хочу тебя принуждать. Я просто захотел попробовать, и захотел попробовать с тобой. Потому что ты, вообще-то, интересный, хоть и непонятный. Как луна – вечно где-то рядом, но ухватить нельзя, а лик меняется ежечасно. А кто бы не захотел поцеловать луну? Это странно. Это всё так странно. Му Цин подходит вплотную, скользит взглядом – давай, давай, где же подвох? Его нет? Почему его нет? И сам – губами к губам. Это не поцелуй. Это просто касание – невинное, неловкое. Они растерянно смотрят друг другу в глаза. Фэн Синь отвечает. Осторожно, чтобы не спугнуть – луна утечёт сквозь пальцы, если он ошибётся, и он крепче сжимает светлую руку. И целует – грубовато, конечно. Му Цин отстраняется, задумчиво хмурясь, и опускает ладонь ему на плечо. — Ну... Мне не противно. ...уже радует. — Мне тоже. Попробуем? Тот кивает – тянется снова аккуратно. Аккуратно касается губ, аккуратно сминает. Это уже больше похоже на нужное. Губы у него жёсткие, но тёплые; искусанные, но... приятные. Фэн Синь подхватает под лопатки и целует напористее; прихватывает; осторожно ведёт языком. Му Цин шарахается от неожиданности – приходится прижать к себе крепче; упадёт ещё. — Ну что... что такое? Что не так? Я же так стараюсь, я же пытаюсь – что опять? Юноша дышит быстро-быстро, сжимая горячую руку и крепкое плечо. — Ты хочешь... сразу так? С языком? — Боишься? Этого ещё не хватало. Он не умеет успокаивать, он всё только испортит, если придётся утешать!.. Но... но Му Цин проводит кончиком языка по своим губам, и это неожиданно жарко отзывается внутри. Даже слишком. В шаге от порочного. — Н-не боюсь. Просто не умею. — Я тоже, – выдыхает Фэн Синь, целуя снова. Ну же. Ну же, не бойся – не бойся меня. Такой смешной с этим прищуром. Давай. Давай, впусти меня. Му Цин позволяет. Размыкает губы, чуть поворачивает голову... Это странно. Странно – а в глазах напротив он видит что-то, похожее на... удовольствие? Радость? Что-то хорошее. Фэн Синь отстраняется и, сглотнув, целует его в уголок губ. — Давай закроем глаза. Мне кажется, это мешает. Смотришь так, будто я тебя убить хочу. А ты и убиваешь. Неужели не чувствуешь, как колотится сердце?.. С закрытыми глазами – сильно. Сильно чувствуется всё: руки, губы; язык, мягко ходящий там, где его быть не должно. Язык, осторожно ласкающий его. Губы прижимаются теснее, не оставляя возможности вдохнуть – и это хорошо. Всё вдруг так просто и так правильно замыкается в них двоих, ставших одним. Это... приятно. Целоваться. Целовать его. Чувствовать его поцелуй. С глухим стоном Му Цин отталкивает его – давит на плечо, отстраняется; облизывается. Сверкает глазами тёмными – пламенными. Вырывает свою руку из хватки горячей. Фэн Синь смотрит мутно и растерянно. Не отпускает, прижимает – крепко. — Тихо, – просит Му Цин. Тихо. Дай мне время. Осторожно скользит по рукаву пальцами, хранящими ещё жар чужой; опускает на пояс – притягивает. Целует снова. Это правильно. Так правильно – не отпускать; сжимать; целовать. Скрадывать выдохи, разделять вдохи. Фэн Синь делает что-то – что-то невероятное: обласкивает так верно, давит на поясницу так верно, прикусывает – неожиданно; и колени подгибаются. Чтобы не упасть, Му Цин хватается за ворот – цепляет загривок. Они валятся – падают на колени. Фэн Синь нагло и правильно прижимает луну к себе, на бёдра свои сажает и целует глубже только, глотая случайные стоны. Мой. Мой, мой, мой. Му Цин обнимает, путается в лохмах, прячет его в рукавах – жадно берёт, щедро отдаёт; стонет почти бесстыдно, жмётся почти отчаянно. Когда они находят силы оторваться друг от друга, белые пальцы ласково оглаживают солнечную щёку. — Врун, – сипло выдыхает Му Цин. Взгляд у него преданный, верный да нежный. – Всё ты умеешь. Фэн Синь смеётся и целует звонко в щёку. — Перестань надумывать. Просто ты прекрасный. Целовать тебя плохо – оскорбление. Ночной воздух холодит кожу жаркую. И хочется – до одури хочется целоваться. Му Цин сглатывает. Склоняет голову к плечу; облизывается. Перебирает бережно пряди. Собирается с силами. — ...х-хочу ещё. Фэн Синь целует глубоко и влажно. Чужой жалобно-благодарный стон звенит в сердце.