Vara kung

Вильгельм решил последовать совету дока Брауна и послушать какие-то хотя бы обзорные лекции по нейрохимии поведения. Это уж точно лучше, чем школьная программа. В этом разделе видеоматериалов было довольно много, Вильгельм выбирал те, названия которых были ему хоть в какой-то мере понятны. Некоторые звучали просто как заклинания из вселенной Гарри Поттера, их Вильгельм даже не открывал. В коллекции было довольно много лекций по психологии агрессии и страха, и сначала Вильгельм только их добавлял в закладки. Но потом он обнаружил, что там есть и материалы, посвященные психологии любви и взаимоотношений. Это вызвало странное чувство. Вильгельм никогда не думал о том, что «любовная химия» это не просто метафора, что это действительно какие-то химические процессы, которые можно изучать, как можно изучать реакции щелочей и кислот вроде тех, что они делали на лабораторных. Сначала это вызвало ступор. Его чувства к Симону можно просто разложить на составляющие, выделить, поместить их в пробирки и… что дальше Вильгельм не знал, но даже сама эта мысль казалась ему кощунственной. Но, с другой стороны… Это просто объективная действительность? Не важно, принимает он ее или нет, от этого в самой объективной действительности ничего не изменится. И то, что стоит за его чувствами к Симону… если даже это просто химия… он должен узнать об этом. Может, тогда он поймет, что делать с этими чувствами. И научится хотя бы как-то их контролировать. Лекций было много, и Вильгельм слушал их почти неделю. Время от времени ему приходилось заглядывать в анатомический атлас и локальную версию википедии, чтобы понять материал. Когда он уставал настолько, что не понимал уже вообще ничего, Вильгельм выходил в сад и шел по самой длинной дорожке, проложенной вдоль искусственного ручья. Она вела к вольерам для собак. На самом деле, это была довольно большая территория, огороженная сеткой. Внутри было несколько зданий и больших площадок со всякими снарядами, где проводились занятия с участием собак. Вильгельм пока не мог решить, хочет ли он поучаствовать в этом сам, но ему нравилось наблюдать за тем, как инструктора и «гости» играют с собаками. Ему всегда нравились собаки, и когда-то он даже мечтал о том, чтобы завести щенка, но ему не разрешили. Ему было тогда… лет пять, наверное. Каждое лето, пока был жив дедушка, они всей семьей ездили на несколько дней в поместье, которое когда-то принадлежало роду его бабушки. Это был огромный старый замок на берегу моря, он возвышался на утесе над самым обрывом и выглядел как заколдованный замок чудовища из книжки со сказками, которые дедушка читал Вильгельму и Эрику. Смотритель замка держал собак, и Вильгельм любил убегать с ними вниз по крутой тропе на морской берег, стоило его няне только отвернуться. Его за это, конечно, ругали и наказывали. Но в следующий раз, улучив момент, он все равно убегал. Он представлял, что это не собаки, а дикие волки из сказок, что они приняли его в свою стаю, и будут защищать его, а он будет защищать их. Это были одни из самых счастливых моментов его детства. Сейчас он понимал, как это было опасно – бежать куда-то сломя голову по крутой каменистой тропе вдоль обрыва, играть с собаками, которых никто не учил ничему специально, и они могли бы запросто напасть на него в какой-то момент. Но тогда он не думал об этом, и это было просто невероятно. В то лето он очень просил маму забрать одно из щенков во дворец. Он обещал, что будет заботиться о нем каждый день, следить за тем, чтобы тот ничего не сгрыз и не испортил. Но мама сказала, что собакам место на псарне, а не во дворце. И сколько бы он ни просил, она была непреклонна. Поэтому в какой-то момент он просто перестал просить. А потом и вовсе почти забыл об этом. Но теперь он вспомнил об этом своем детском желании и понял, что оно никуда не исчезло. Это было так просто. В детстве вообще все было просто. И не нужно было задумываться о том, какой эволюционный процесс привел к тому, что он хочет завести собаку. Или съесть кусок торта. Какие химические реакции за этим стоят, как работают клетки его мозга, как вся эта его внутренняя химическая лаборатория создает что-то, что он называет «решение». И чем больше он в это погружался, тем запутанней все становилось. Он пытался разобраться в том, что толкнуло его к Симону. Была это просто химическая реакция или за ней стояло что-то еще? Он влюбился в него тогда на вечеринке посвящения или еще до этого, когда увидел в первый раз? Его так тянуло к Симону потому что это просто окситоцин или он действительно видел в нем что-то такое, чего он не видел в других людях? Если все это просто химия… если за всем этим больше ничего нет… стоят ли его чувства тех жертв, которые он приносит? Под воздействием психотропных веществ люди часто делаю то, о чем потом жалеют. Но нейромедиаторы это и есть психотропные вещества, только их источник не снаружи, а внутри. И чем это отличается о тех же наркотиков? Ему не хотелось в это верить. Ведь это означало бы то, что он должен расстаться с Симоном, потому что все это просто иллюзия, которую они сами себе создали. Даже не они. А только он один, сам Вильгельм. Это просто его помешательство, от которого наверняка можно как-то избавиться. Ему не хотелось верить в это. Но он видел слишком много доказательств тому, что это именно так и есть. Хотя бы то, что с ним происходило, когда он чувствовал запах Симона. Это, правда, было похоже на наркоту. Или когда он не чувствовал его достаточно долго, как сейчас. Это было похоже на ломку. И в состоянии ломки, как настоящий наркоман, он становился агрессивным, как в начале семестра, или подавленным, как сейчас. Он все это время считал, что в Симоне есть что-то особенное, но… возможно, это просто самообман? Он просто приписывает Симону те качества, которых у него нет? Вильгельму не хотелось в это верить, но чем дальше, тем больше он думал о том, что у него нет другого выбора. Он снова и снова прокручивал в голове всю их историю, взвешивал и оценивал каждый момент, каждое мгновенье, проведенное с Симоном и без него. Он все меньше времени проводил за просмотром лекций, и все больше за своими размышлениями, подолгу не мог заснуть, забывал поесть. И, однажды, промучившись целую ночь без сна, он все же решил заглянуть к доку Брауну. Он боялся это делать, потому что ему казалось, что док скажет, что он прав. Что его любовь к Симону – это просто набор химических реакций. И есть какая-нибудь таблетка, которую он примет и просто забудет об этом. Почему-то от этих мыслей ему становилось так больно, как будто бы от него отрезали куски плоти. Он очень боялся того, что док скажет ему, что это просто объективная реальность, которую он должен принять. Но чем больше он боялся, тем хуже ему становилось. И, в конце концов, он решил, что должен просто принять это. И разговор с доком Брауном – лучший способ это сделать. Док Браун был у себя, как будто бы ждал Вильгельма. И пока тот сбивчиво рассказывал ему о своих размышлениях, он заваливал чай в небольшом чайнике из темно-фиолетовой глины и только иногда тихонько хмыкал себе под нос и кивал. – Ну, отчасти ты, конечно, прав, – док Браун протянул Вильгельму маленькую пиалу из такой же темно-фиолетовой глины, как и чайник. – Любовь это, действительно, набор химических реакций. Но это не всегда означает, что их можно так просто откатить. Ну то есть, иногда можно. А иногда нет. – Что вы имеете ввиду? – спросил Вильгельм. Чая в чашке было ровно на один глоток, он выпил его и поставил пиалу на столик перед собой. – Ты знаешь, что такое моногамия? – док Браун снова наполнил его чашку. – Ну… да, – кивнул Вильгельм. – А причем тут это? – Возможно, моногамия может показаться романтическим клише, – ответил док Браун. – Но… это не совсем так. В природе существуют виды млекопитающих и птиц, что важно, потому что эти ветки на эволюционном древе разошлись очень давно, у которых моногамия – это эволюционно выработанная и генетически закрепленная поведенческая стратегия. Иными словами, для них моногамия – это не сознательный выбор. Моногамия есть и в человеческой популяции. Как сознательный выбор. Но, вероятно, и как генетически обусловленная предрасположенность. Она не так распространена, как у мышек-полевок, скажем. Но и не так уж и редко встречается. Почти каждый, наверное, может назвать кого-нибудь из своих знакомых, кто был бы однолюбом. У тебя тоже наверняка есть такие. – Мой дедушка, – тут же вспомнил Вильгельм. – После смерти бабушки он так и не женился второй раз. Он всегда говорил, что влюбился в нее с первого взгляда и уже не мог полюбить кого-то другого, – Вильгельм много думал о своем детстве в последнее время, так что это воспоминание вернулось к нему само собой. – Тем более, – кивнул док Браун. – Моногамия встречается и у людей. Это тоже результат химических реакций. Но это как… импринтинг у утят. Его нельзя откатить. Они запрограммированы считать мамой первое похожее на утку, что они увидят. И они будут считать своей мамой кошку, куклу или человеческую ногу. И их уже нельзя перепрограммировать. Тут, скорее всего, что-то похожее. И когда человек, предрасположенный к моногамии, влюбляется, это уже нельзя откатить. – Вы считаете, что я… предрасположен? – недоверчиво спросил Вильгельм. – Я не знаю, – пожал плечами док Браун. – И никто не знает. Видишь ли… Это не ангина и не корь, и тут нельзя поставить диагноз однозначно. Даже зная о человеке, что он любил кого-то одного всю жизнь, нельзя сказать, был ли он предрасположен к моногамии генетически, или просто так сложились обстоятельства его жизни. У всех таких вещей, конечно же, есть генетическая база, но очень редко это бывает какой-то один ген или небольшая группа генов, которую удается обнаружить. Часто это сложная последовательность генов, расположенных в разных частях днк, которые должны включиться в определенном порядке. И не известно, что может их запустить. И у разных людей это могут быть разные последовательности, которые дадут в итоге похожий результат. Так что если даже мы сейчас секвенируем твой геном, это ни о чем нам не скажет. Может, у тебя действительно есть предрасположенность к моногамии. А, может, ее нет. Поэтому я не могу сказать тебе, стоит ли тебе пытаться откатить эту химическую реакцию или нет. Я не могу сказать тебе, как будет лучше. – Но… если у меня это есть… если я просто такой урод, то… я просто буду жить с этим всю жизнь? С этим чувством? – растерянно спросил Вильгельм. Это была какая-то совершенно новая для него информация, и он пока не мог понять, что с этим делать. – Почему урод? – удивленно спросил док Браун. – Ну… – Вильгельм не мог подобрать слов, чтобы объяснить. – Ведь большинство людей могут разлюбить и отпустить, могут влюбиться в кого-то другого и просто жить дальше. А если у меня… есть эта предрасположенность, то я не могу. И не смогу никогда. Это… звучит как… как будто со мной что-то не так… – Предрасположенность к моногамии, даже если она у тебя есть. А мы этого не знаем и не можем этого доказать, – пустился в объяснения док Браун. – Это просто предрасположенность. Как предрасположенность к музыке. Или к математике. Ты предлагаешь всех таких людей считать уродами, потому что у них есть какая-то предрасположенность? – Ну… нет, – ответил Вильгельм. – Но музыка и математика… это же не влияет на отношения. – Ты, правда, так считаешь? – хмыкнул док Браун. – То есть если человек, имея предрасположенность к музыке, хочет ей заниматься, а родители заставляют его быть врачом, это никак не повлияет на его отношения? – Но это все равно не то, – не соглашался Вильгельм. – Но почему? – док не собирался ему уступать. – Потому что… это другое. Это отношения с родителями, – ответил Вильгельм. – А почему ты думаешь, что это может повлиять только на один какие-то отношения, а на другие нет? Это никогда не бывает так. Любая предрасположенность влияет на все, и на отношения в том числе. Какая-то больше, какая-то меньше. Какая-то косвенно, какая-то напрямую. Любая предрасположенность – то, с чем человек рождается. Это нельзя изменить, это нельзя откатить, и как в игре выбрать другой набор скиллов. Любая предрасположенность влияет на решения, которые принимает человек, но ни одна не замещает личность. Это не то, на что можно свалить ответственность за принятые решения, но принимая их, это точно стоит учитывать. – И что мне теперь делать? – Вильгельм вдруг понял, что он окончательно запутался, а в голове у него какая-то овсянка с яблоками вместо понимания того, что с ним происходит. После бесед с Борисом у него получалось выстраивать какую-то логику своих и чужих поступков. А тут он просто окончательно потерял хоть какую-то нить рассуждений. – С чем? – док снова разлил чай по пиалам. – С… С Симоном, – после речи в школе Вильгельм уже не видел смысла говорить об этом завуалированно. – В каком смысле? – спросил док. – Мне стоит попытаться разлюбить его, потому что я не знаю, к чему это все может привести, потому что я не могу его контролировать? Или мне не стоит пытаться этого делать, потому что у меня все равно не получится? Или мне стоит пытаться это сделать даже несмотря на то, что у меня это может не получиться? – Вильгельм почувствовал, что на него накатывает паника. – Ну… – док отставил чайник. – Давай начнем с простых вопросов. Ты не знаешь, к чему могут привести твои отношения, потому что может случиться что-то плохое, так? – Да, – Вильгельм кивнул. – Симон… кого-то убил, изнасиловал, избил? – спросил док, как ни в чем не бывало. – Что? Нет, – замотал головой Вильгельм. – Отлично, то есть его нельзя однозначно причислить к объективному злу, – кивнул док. – Ну… да, – согласился Вильгельм. – Значит, очевидный ответ отпадает, и остаются два следующих вопроса, – продолжил док. – Да, – кивнул Вильгельм. – Стоит ли тебе попытаться его разлюбить. Или не стоит. Хммммм… но у нас нет данных, – ответил док. – Потому что на самом деле, не известно, что произошло с тобой, как, когда и почему. И что произойдет в том или в другом случае, тоже не известно. Слишком много неопределенностей. – И что тогда делать? – растеряно спросил Вильгельм. – Есть один метод… Он называется метод Монте-Карло, – ответил док Браун. – Слышал об этом что-нибудь? – Нет, – Вильгельм покачал головой. – А что нужно делать. – Вот, – док сунул руку в карман пиджака, достал монетку в пять крон и протянул Вильгельму. – Монетка? – удивленно спросил он. – Да, – кивнул док Браун. – Нужно просто бросить монетку. Орел – да, решка – нет. Если выпадет орел, то ты расстанешься с Симоном и попытаешься его разлюбить. Если решка – то не расстанешься. – Но это ведь не решение, – Вильгельм взвесил монетку в руке. Он давно не держал в руках наличных денег, тем более металлических. – Почему? Это решение. При недостатке данных ты не можешь сделать осмысленный выбор. Но тебе нужно сделать какой-то выбор, чтобы двигаться дальше. Почему бы не сделать это так? – пожал плечами док. Вильгельм вдруг почувствовал, какая эта монетка, на самом деле, тяжелая. Она как будто бы тонну весила. Но ведь, и правда, все так просто. Он может бросить монетку сейчас и решить. И ему не нужно будет мучиться из-за чувства вины, потому что он принял неправильное решение. Это так… так просто… Наверное, в этом, и правда, есть смысл. Он закрыл глаза, подбросил монетку в воздух, поймал ее и опрокинул на тыльную сторону ладони. Орел. Монетка на его ладони лежала короной вверх. Вот так. Все просто закончилось в одно мгновенье от одного броска монетки. И больше ничего не будет. – Спасибо. Это помогло, – Вильгельм положил крону на стол и вышел из кабинета. Ему больше не было больно и не было страшно. Потому что самое страшное уже произошло.