Vara kung

Вильгельм как будто бы снова оказался в том моменте, когда ему сказали про смерть Эрика. Это казалось слишком нереалистичным. Как будто бы происходило во сне. В кошмарном сне, от которого Вильгельм никак не мог проснуться. Но это было таким реальным. И это было так больно. Как будто что-то разбилось у него внутри. Хрупкий стеклянный шар разлетелся на осколки. И эти осколки вонзились в его сердце, в его легкие, в руки, в ноги, в горло. Они попали в кровь и поплыли по венам, застревая в разных частях его тела. Это нельзя было как-то остановить или прекратить. Это нельзя было отменить. И ничего, абсолютно ничего не спасало от этого. Тогда в первый раз самым страшным для Вильгельма было засыпать и просыпаться. Засыпая, он думал, что может увидеть Эрика во сне, но это будет только сон и это не будет правдой. А просыпаясь, он понимал, что сон закончился. Сейчас он снова чувствовал все это. С той же силой. Как будто бы Эрик снова умер. Но Эрик, и правда умер. Тот Эрик, которого Вильгельм знал и помнил. Тот Эрик, которому он верил больше чем себе, которому он мог сказать о чем угодно. Тот Эрик, который всегда был рядом, когда он был нужен. Тот Эрик, который был самым близким человеком для Вильгельма. Ведь получается, что он совсем его не знал. Не знал ни о чем, что было важно для него. И все это был просто один большой обман. Красивая картинка – для него. От этого было в миллион раз больнее. Вильгельм не мог вспомнить, как он ушел из вольера. Что он сказал Катерине. Он не помнил, как шел через сад вдоль ручья. Или даже бежал. Он не помнил, как задыхался, как темнело перед глазами, как казалось, что сердце застряло где-то в глотке, а виски пульсировали так, что казалось, еще немного, и кожа порвется, и кровь потечет по щекам за ворот рубашки. Холодная, липкая, она пропитает ткань и присохнет к коже, так что ее потом будет не отодрать. Вильгельм не мог вспомнить, как он оказался перед дверью доктора Брауна. – Док? – он постучал в дверь, но, не дождавшись ответа, тут же открыл ее. – Да? Что случилось? – док Браун сидел в кресле с пухлым выпуском «Nature» в руках. – Вы должны рассказать мне об Эрике, – Вильгельм закрыл за собой дверь. – Об Эрике? – доктор отложил журнал. – Я знаю, что он был здесь, – Вильгельм прошел в кабинет и остановился возле кресла, в котором обычно сидел во время бесед. Но сейчас он не хотел садиться. – Я… – док поднялся. – Ты понимаешь, что я не могу? – он потер ладони и присел на край стола, так что теперь они с Вильгельмом оказались почти одного роста. – Вы должны, – Вильгельм не собирался уступать. Он должен был узнать правду. Но он не хотел говорить об этом с мамой или кем-то еще из тех, кто связан с его семьей и двором. Потому что ему никогда не говорили всей правды. – Вилле, я не могу, – повторил док Браун. – Если вы мне не скажете, я никогда не узнаю правду! – Вильгельм почувствовал, что перешел на крик. Он вовсе не собирался кричать на дока, но, похоже, он просто не мог этого контролировать. – Вилле… Послушай, Вилле, – док взял со своего стола фигурку золотой рыбки. – Я не хочу тебя обманывать. Но я не могу тебе ничего сказать, – он вертел фигурку в руках, как головоломку, части которой должны соединиться. Только тут не было никаких частей. – Это не моя тайна. И я не могу ее раскрыть никому. Я не могу даже подтвердить то, что Эрик был здесь. – Но он здесь был! – снова выкрикнул Вилле. – Я знаю! – Я не могу ничего сказать тебе об этом, – покачал головой док. – Вы просто такой же как все! Вы все мне врете! – Вильгельм почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, так что ему пришлось ухватиться за спинку кресла. – Я не могу, Вилле. Я не могу говорить о тех, кто был здесь, и кого здесь не было, – снова сказал док. – Если я скажу… Понимаешь, это не вопрос денег или статуса доктора медицины. Или уголовного преследования. Это не вопрос профессиональной гордости. Это вопрос того, кто я есть. Я перестану быть тем, кто я есть, если скажу хоть что-то хоть кому-то. Понимаешь? – И что мне делать? – Вильгельм почувствовал, как пересохло у него во рту. Ноги дрожали и его слегка подташнивало. – Что мне теперь делать? Я же не могу… Я не могу спросить Эрика! Кого мне еще спросить? – Своих родителей, – ответил док Браун. – Они ничего мне не скажут, – замотал головой Вильгельм. – Они никогда мне ничего не говорят. Я просто… красивая картинка для них. Пустая оболочка. Я просто… муляж из пластика. – Но ты можешь спросить, – сказал док. – Ты можешь спрашивать, пока тебе не скажут. А иногда молчание или ложь могут сказать больше, чем если бы это были слова правды, – добавил он. – Они ничего мне не скажут, – повторил Вильгельм. – Вот, – док протянул ему телефонную трубку. – Позвони своей маме. – Сейчас? – спросил Вильгельм. – Сейчас, – кивнул док. – Позвони сейчас. Вильгельм хотел было набрать номер, но вдруг понял, что не может его вспомнить. Цифры перепутались в голове, хотя личный номер своей мамы он помнил всегда. – Черт, – он бросил трубку в кресло. – Я не могу. Он развернулся и уже собирался уйти, как вдруг почувствовал тяжелую руку дока на своем плече. – Можешь, – док развернул его и заставил сесть в кресло. Он налил ему стакан воды. Вильгельм выпил ее залпом. И почти не почувствовал того, что его жажда уменьшилась. А потом док снова протянул ему телефонную трубку. – Если хочешь, я выйду, – предложил он. – Нет, – покачал головой Вильгельм. – Простите, что психанул, – он почувствовал, что немного приходит в себя. Его все еще тошнило и мысли в голове путались, но он понимал, что бессмысленно было спрашивать что-то у дока. Да и кричать на него тоже, пожалуй, не стоило. – Бывает, – пожал плечами док Браун. – Но, я правда, думаю, что тебе стоит поговорить с твоей мамой, если ты хочешь что-то узнать об Эрике. Не чужие люди должны тебе об этом рассказывать. – Но свои почему-то считают, что мне можно ничего не говорить, – Вильгельм поднялся, чтобы налить себе еще стакан воды. – Возможно, они перестанут так считать, – ответил док Браун. – Если поймут, насколько это важно для тебя. Вильгельм сделал несколько глотков, поставил стакан на столик и снова взял телефон в руки. Он вспомнил номер. Разговор был не телефонный, и Вильгельм попросил свою маму приехать. Он понимал, что, скорее всего, это займет много времени, и она не сможет приехать быстро, но он не смог бы обсуждать смерть Эрика по телефону. Ему нужно было видеть свою маму, слышать ее голос. Как будто бы это давало ему дополнительный шанс отличить ложь от правды. Он уже приготовился к тому, что разговор может отложиться до его возвращения во дворец, но мама сказала, что приедет сегодня же. И они смогут поговорить. После этого мама повесила трубку, а Вильгельм вдруг подумал, что не уверен в том, действительно ли он хочет этого. Ведь если он узнает правду – окончательную бесповоротную правду о том, что тогда произошло – это как будто бы еще раз убьет Эрика. Уже насовсем. Сейчас он еще может не верить, он может сомневаться. Он может сказать, что это все выдумки, что Катерина просто так плохо над ним подшутила. Он может отмотать назад и оставить себе того Эрика, которого он знал и любил. Но после того, как он узнает правду, он уже не сможет этот сделать. И все его прошлое разобьется на осколки как хрупкий стеклянный шар с блестками и забавной фигуркой внутри. И все эти осколки и блестки навсегда застрянут в его сердце, в его теле, в его душе, и эти раны уже никогда не перестанут кровоточить. – А, может, я и не хочу знать, – он протянул доку трубку. – Я думаю, тебе нужно это узнать, – ответил док. – Иначе этот вопрос так и будет мучить тебя. Как непринятое решение. Ты просто будешь чувствовать, что застрял и не можешь двигаться дальше. Вильгельм кивнул. – Мы же с мамой сможем поговорить? – спросил он, когда понял, что визиты в обычные дни тут не приветствуются. – Безусловно, – кивнул док Браун. – И я смогу прийти к вам завтра? – спросил Вильгельм. – Думаю, что мама приедет поздно, и я не знаю, сколько времени это займет, – он глянул на часы. – Я буду ждать тебя, – пообещал док Браун. – Спасибо, – Вильгельм поднялся. Ноги были ватными, да и в целом он чувствовал себя весьма паршиво. Но хотя бы в голове немного прояснилось. Хотя от мысли о будущем разговоре его и начинало тошнить снова. Но как бы там ни было, он уже не может ничего изменить. Смерть – это смерть. Никто не может умереть дважды. И Эрик не может умереть дважды. Просто Вильгельм или узнает правду, или нет. Он предпочел бы знать. Даже если это будет очень больно. Невыносимо больно.