ф+к

Когда им было по десять, Фёдор часто водил Колю в его любимое местечко под яблоней в соседском саду. Чтобы пробраться туда, нужно было перелезть забор, при этом оставшись незамеченными хозяевами участка. Для десятилетнего Коли это казалось таким пустяком — раз, два и готово! Ему нравилось ощущать адреналин, когда они стояли под старыми, но выкрашенными в яркий цвет, досками. А когда он или, не дай бог, Федя, застревал своими маленькими ножками в криво заделаном отверстии всё в том же заборе, Гоголю хотелось прыгать от восторга — они мало того, что делают что-то запрещённое, так ещё и увеличивают свои шансы попасться! Достоевский был чуть менее вдохновлен идеей незаконного пребывания на чужой территории, куда больше его интересовало дерево, к которому они с Колей имели цель пробраться. Он всё смотрел на своего друга и не понимал как можно так радоваться своему же промаху, когда тот случайно падал или шурашал кустами каких бы то ни было растений на их пути. — Мы будем дружить вечно? — спрашивал у Феди Коля. — Да, будем, — отвечал Федя, облакачиваясь головой на ствол яблони, которая, казалось, способна защитить его от всего мира. Годы шли — владельцы яблони никак на их проделки не реагировали. Возможно, они замечали ребят, но понимали, что мальчикам нужно их собственное место, которого не будет ни у кого другого. Или и вправду не видели. А быть может им просто было наплевать. «Ну это же дети!» В пятнадцать они совершили свою последнюю экпедицию в сад соседей Фёдора. Гоголь тогда активно принялся гулять с девчонками, а Достоевский, уже будучи подростком, увлекся наукой. Любил химию, мечтал взорвать школу и уехать из России. Потому что понимал: оставаться здесь он не сможет — он буквально влюблен в лучшего друга… А в лучшего ли до сих пор? И он не просто не мог в этом признаться ему, он не мог рассказать об этом никому. Все окружавшие его люди были гомофобами. Особенно новые друзья Гоголя. А это значит, что когда его подростковая влюблённость пройдёт, (а он был в этом уверен) он не сможет признаться и другому. С этими ужасно не позитивными мыслями и все никак не прекращающейся влюблённостью, в восемнадцать лет Фёдор решил, что жить не хочет он не «не в России», а в принципе. Он совершил попытку. — Ты еблан! — говорил ему Гоголь, тяжело дыша, — если тебе было так плохо, ты мог рассказать мне обо всем! Я все это время был рядом! — Знаешь, что… — сжимал на это зубы Достоевский, — то, как ты был рядом… Однако тот даже не пытался дослушать — крепко прижал к себе друга. Фёдор все продолжал что-то о новых друзьях Николая, о его одержимостью риском и о том, что они слишком отделились друг от друга. Все совсем не так, как обещали в детстве. — Я хочу все вернуть, — Гоголь не говорил с задорной убылкой, как это бывало обычно, он на секунду снял с себя эту маску несерьёзности, и Достоевскому было до невозможности непривычно видеть его таким. — Ты вообще понимаешь? Я не как ты. Я не смогу нормально функционировать в этом ебучем мире, пока все ещё хочу отсосать своему лучшему другу! — он хотел сказать это спокойно, рассуждая, приходя к выводу, который сможет дать понять Николаю, что все не так уж и просто. Но от рациональности, присущей Фёдору, остались одни лишь эмоции. Ему так хотелось расплакаться, просто выпустить из себя все это напряжение. Но Достоевский не плачет, нет. Он снова сдерживал себя, понимая, что не нужно было говорить эти слова Гоголю. Фёдор, в отличие от того, снимать масок никаких не собирался. Хотя в глубине души, возможно, и желал и жаждал этого. — Чего?.. — ошалело смотрел на него блондин, — ты?.. Достоевский видел, как губы того становились похожими на букву «о», на маленькую букву о, а брови поднимались высоко, доставая до его растрепанной чёлки. Гоголь выглядел искренне удивлённым — не разочарованным. «Да, я педик, пидор, позор для человечества», — так хотелось сказать Фёдору, но он не смог и губой пошевелить, как Николай вновь повис на его плечах. И, если честно, Достоевскому было плевать, что они будут делать дальше. Будут ли снова друзьями, будут никем друг для друга или Гоголь тоже бы хотел более близких отношений — все это было ничем — все, что хотел Достоевский было связано с уничтожением: мира, себя, Гоголя — неважно. Несколько минут — очень-очень долгих и мучительных минут — ощущались будто они были не в этой реальности. Гоголь вот-вот увидит Марс или Сириус, по крайней мере, ему так казалось. Нельзя сказать, что Достоевский выглядел безразличным, но искорки в его грустных глазах, уже не казались яркими — и вообще разглядеть их было трудно. А Коля все глядел, пытаясь понять, а есть ли они или погасли? Секундное касание губ, после того, как Фёдор медленно отвёл взгляд, стало разрядом тока. Или это был страх? Достоевский часто испытывал такое, и тогда оно ему не нравилось — было похоже на что-то ужасное. А в тот момент — бабочки. Неужели?.. — Прости, — извинялся Коля, а сам не понимал за что. Он сделал то, что хотели они оба, но почему-то был обязан за это извиниться. Федя бы сказал «такова уж человеческая природа». От этой мысли хотелось улыбаться, и Гоголь улыбнулся, когда Фёдор сказал заткнуться.

⭒⭑⭒

Когда Достоевский заканчивал университет, Гоголь был одержим идеей полной всепоглащающей свободы. Он жажадал её, как будто никогда ею не владел, однако эта черта была присуща ему всегда. Он не хотел учиться где-то ещё — это бы отнимало у него слишком много времени. Он не хотел тратить его впустую. Гоголь ведь знал, что в конце концов, все равно не будет работать «на дядю». Хотел создать себя сам, поэтому вот уже несколько лет работал в забегаловках. — Это всё временно, — с уверенностью говорил он. — Да, конечно, временно, — без иронии отвечал, лёжа в постели, усатвший после очередного учебного дня, Фёдор. Потом Коля целовал его. У Феди, как всегда, были закрытые глаза и тёплые щёки. Он все ещё, спустя несколько лет, чувствовал бабочки, которые разрзали его живот на части, заставляя его обладателя замирать на доли секунды. И Достоевский все никак не мог в это поверить. А почему он счастлив? Почему счастлив от простого «у тебя мягкие волосы», произнесенного Гоголем в его адрес? Почему в их отношениях не было драмы? Они не расставались ни разу! Серьёзно ссорились лишь однажды — и это продлилось не более суток. Да и серьёзной ссорой это со стороны не назовёшь. Почему все было хорошо? Если бы семнадцатилетену Фёдору сказали, что через несколько лет он не будет хотеть умереть каждую секунду своей пустой жизни, он определённо точно пожелал бы этому человеку сгнить в помойной яме. — Тебе надо отвлечься и отдохнуть, — шептал на ухо Достоевскому Гоголь, натягивая клоунскую шапку тому на голову. Так они и оказались в своём родном дворе, возле той самой яблони. — Ого, а она не изменилась даже, — сказал с широкой улыбкой Николай. — Придурок, она выросла, разве не видишь? — Фёдор посмотрел на развалившийся забор, указывая на то, что дерево стало выше, чем самый высокий колышек в углу. Дом больше не жилой, забора практически нет. Окна разбиты, хотя и видно, что с недавнего времени. Интересно, а где сейчас его жильцы? Дом Достоевских рядышком тоже давно уже не был в их собственности, но в нем теперь жила другая семья, а тут… — И сколько нас тут не было? — Лет десять, наверное… — Боже, это же… На стволе яблони они увидели маленькую (хотя в детстве она казалась немного больше) выковоренную ножечком отца Гоголя надпись: «ф+к». Кто же знал, что «Федя плюс Коля» через столько лет будет означать не только дружбу? Гоголь прикоснулся к коре своими пальцами, водя ими по всей поверхности рисунка. Почему он все ещё здесь? Неужели эта отметина не заросла? Достоевский подошёл ближе к Гоголю. Как же криво все-таки, так по-детски выглядит их замысловатая «ф+к». Он порылся в кармане у своего парня, нашёл в нем все тот же нож. Гоголь сразу понял, что тот собирается сделать и легко поцеловал его в макушку, прежде оглядевшись нет ли кого рядом. Фёдор не хотел ранить дерево ещё больше, но те нежные чувства, которые оно пробудило в нем, он бы хотел сказать «заставили» его это сделать. Он склонился ближе и хотел довершить их рисунок, добавил равно и почему-то не смог закончить то, что собирался. Николай понимал, что Федя все ещё не может быть до конца серьёзным или мягким, когда дело касается его — их — чувств, потому легко перехватил нож и сам вырезал на стволе маленькое сердце. Теперь точно картина завершена. Коля не в силах сдержать улыбки нежно поцеловал руку Феди. Потом чмокнул яблоню. Достоевский тоже улыбнулся, он уже давно привык к своему придурку. А все потому, что навсегда. — Федя и Коля — навсегда.