Выбор без сожалений.

Сейчас я снова сидела за столом над бумагой, на которой снова, уже немного более привычно чем в прошлый раз, рисовала тонкие линии, очерчивая лицо. Карандаши снова были позаимствованы у Кирштайна, который великодушно, без лишних вопросов, одолжил их мне, попросив позже обязательно показать работу. Только вот с этим была проблема. Я понятия не имела, как объяснить Жану, почему я рисую портрет нашего капитана. А началось всё в то ранее утро, когда я не могла уснуть, а Леви составил мне компанию, перед этим не забыв напугать меня. Теперь среди всех прочих снимков, которые хранил в себе фотоаппарат, была и фотография капитана Леви, черты лица которого выделялись одновременно и спокойствием, и долей угрюмости. И вот сейчас, вместо того, что бы составить компанию друзьям, которые радостного обсыпали друг друга снегом, я сидела в своей комнате, заперев дверь, и рисовала портрет человека, который позволил мне испытать странное, новое чувство. В руке был зажат фотоаппарат с той самой, теперь одной из самых любимых, фотографией. Именно с неё я и переносила лицо капитана на бумагу. Получалось, как я могла оценить, довольно неплохо. За этой работой я провела уже несколько часов, поэтому она подходила к завершению. Оставалось добавить лишь блики и мелкие детали, что бы сделать этот портрет по-настоящему живым. Странно было сидеть вот так, и рисовать человека, к которому испытываешь то, что можно охарактеризовать как симпатия. Почему-то мне казалось, что в ту ночь я влюбилась снова, и теперь это было чем-то большим, нежели просто теплое чувство и трепет. Теперь почему-то захотелось близости. Протянуть руку к Леви, погладить ладонью его щёку, узнать, мягкие ли у него волосы, обнять и возможно.. Карандаш в руке остановился. Мои мысли заходили явно куда-то не туда. Возможно, нужно было спросить совета у Ханджи, но мне почему-то казалось, что если я сделаю это, то проиграю какую-то безмолвную битву, что зародилась между нами тогда, когда девушка начала догадываться о простой симпатии с моей стороны. Теперь же это казалось чем-то большим, и я действительно не могла понять, чем. Добавив блики глазам, я снова оглядела портрет. Лицо на бумаге стало выглядеть явно живее. Теперь нужно было бы добавить немного теней. Выводя линии за линией, очищая мозг от того, что навалилось в последнее время, я вдруг натолкнулась на совершенно нелепую, неожиданную мысль. У меня в голове возник вопрос. Почему Жан рисовал Марко? И казалось бы, это было чем-то безобидным, если бы парень сам мне не признался, что этот портрет был не первым, и ему самому уже трудно прятать их от Ботта. Осознание казалось каким-то нелепым, но я не могла просто отбросить его. Раньше Жану явно нравилась Микаса, и он совершенно не скрывал этого. И вот сейчас, несколько лет спустя, он рисует портреты Марко, в то время как портрета Микасы у него не было. И задумалась я об этом именно тогда, когда сама рисовала портрет дорогого для меня человека. Решив обязательно проверить свою догадку, я продолжила рисовать. *** И вот сейчас, стоя под дверью комнаты Кирштайна, я почему-то начала сомневаться в своём решении. Спрашивать об этом было как-то странно и неловко. К тому же, чтобы достать из друга больше информации, я взяла с собой портрет Леви, который закончила лишь около часа назад. И я собиралась показать его. Почему-то подумала, что если расскажу о своих чувствах, то Жан сможет открыться. Стучать в дверь было немного неудобно. В одной руке я аккуратно держала портрет, всё время оборачиваясь по сторонам, чтобы удостовериться, что никто ничего не увидит. Держала так, что бы лист не погнулся. В другой руке у меня была чашка чая, которую я приготовила специально для Жана. На улице был вечер, поэтому все уже были в своих комнатах. Кто-то возможно даже ложился отдыхать. Кирштайн же один из тех, кто на улицу сегодня не выходил, лёжа в своей комнате с простудой. По словам Ханджи, которая сама себя зарекомендовала в лекари, простуда у Жана была лёгкой, и возможно даже к завтрашнему дню он будет полностью здоров, но всё же она настояла на том, что бы парень оставался в своей комнате, не выходя на мороз. Спустя несколько секунд после стука дверь открылась. На пороге я увидела Жана, глаза которого сверкали. На мгновение в них просочилась надежда, но увидев меня, она испарилась. — А.. Это ты.. Проходи. — Парень отошёл от дверей, этим жестом приглашая меня войти. Я незамедлительно приняла приглашение, ведь рука ужасно устала держать чашку. Войдя в комнату, я поставила её на полочку. — Говоришь так, словно хотел увидеть кого-нибудь другого, — я улыбнулась, даже не думая обижаться на слова парня. — Чай тебе. — Спасибо? — То ли спрашивая, то ли утверждая, сказал он. — Так что ты хотела? — Кирштайн сел на кровать, но чай брать не спешил, осматривая меня с ног до головы. — Поговорить, — я постаралась улыбнуться как можно искренние, протягивая ему листок с портретом. Если он и заметил неуверенность, которая была в этом жесте, то решил не обращать на это внимание. Жан взял бумагу в руки, и выражение его лица изменилось. Я самодовольно улыбнулась. Почему-то мне казалось, что я на шаг приблизилась к победе. Я с наслаждением наблюдала, как меняются эмоции на его лице. Сперва он точно подметил, как был нарисован портрет, оценил его, и лишь потом, осознавая, кто на нём нарисован, удивился. — Почему ты нарисовала капитана Леви? Думаешь, так получишь одобрение от него? — Он усмехнулся. — Или захотелось в его отряд? — Одобрение капитана Леви та роскошь, о которой и мечтать не следует. Тоже самое касается и его отряда. А нарисовала я его потому, — я замолчала. Нужно было сказать правду для того, что бы продолжить воплощать в жизнь свой странный, и, как теперь казалось, провальный план. — Потому, что он мне нравится. Теперь я наблюдала, как лицо Жана вытягивается в недоумении, словно я сказала что-то, что ему было трудно понять, и он очень требовал объяснения. Когда же к нему дошла суть, он резко побледнел, и теперь был похож на снег, который падал за окном. Я вдруг испугалась, не тревожу ли его своим присутствием. Может, суждения Ханджи всё же были ошибочны, и это что-то серьезнее обычной простуды? Но одновременно с этим в голове проскочила мысль, что девушка ещё никогда не ошибалась в медицинских делах и определениях болезней. — Что? — Кирштайн спросил это так, словно я ему только что сказала о том, что титаны повержены, и человечество теперь может жить в спокойствии. Мысли норовили полететь в эту сторону, продолжить мечтать, но я остановила себя, возвращаясь к разговору с сидящем передо мной парнем. — Мне нравится капитан Леви, — сказала я уже намного увереннее чем в первый раз. — И именно по этой причине я нарисовала его портрет. И пока я рисовала его, я пришла к одной мысли. — Я увидела, как Жан нервно вдохнул. Почему-то с каждой секундой мне всё меньше хотелось продолжать этот разговор. Я не хотела давить на своего друга, но дело уже было положено. Вспомнились слова родителей. Перед тем, как предпринять попытку сбежать за стены, они сказали, что всегда нужно доводить дело до конца, как бы трудно не было в середине или в начале пути. — Тебе ведь нравится Марко? — Я выпалила это на одном дыхании, и теперь смотрела, как снова меняются краски на лице Кирштайна. От бледного до светло красного и наоборот. — Ты за этим пришла сюда? — Нервно спросил он. — Не только. За оценкой портрета, конечно же, тоже. Мне важно твоё мнение, Жан. — Портрет отличный. — Он вздохнул, но теперь не нервно. Скорее смиренно, даже обречённо. Так, словно выхода уже не было. — На счёт твоего вопроса, то да, ответ положительный. Мне нравится Марко, но значение это не имеет. — Почему же? — Теперь пришло моё время удивляться. — Мы ведь лучшие друзья, — Жан наконец потянулся к чаю, стоящему на полочке. Я надеялась, что он ещё не остыл. — О других чувствах и речи быть не может. Когда Марко.. чуть не погиб в тот день, когда произошло нападение на Трост, я наконец-то смог осознать всё, что пытался подавить. Но смысла в этом нет. — Ты ведь даже не пытался, так ведь? — Наш разговор скорее походил на перепалку. Такую, которые раньше были между Жаном и Эреном, только в этой не было злости, лишь желание отстоять своё мнение. — А ты бы попыталась? — Он спросил это, смотря мне прямо в глаза. — Я бы попробовала, в любом случае. Ты не планируешь рассказать ему? — Я не хочу терять нашу дружбу, — Кирштайн выпил чай за несколько больших глотков, и теперь чашка вновь стояла на полочке, только теперь уже пустая. — Не потеряешь, Жан. Ты же знаешь Марко. — Когда я произнесла последнюю фразу, Кирштайн мягко улыбнулся. — Я.. попробую. Спасибо. После этих слов я кивнула, поднимаясь со стула, на котором сидела на протяжении всего наше разговора. В одной руке вновь оказался портрет, который я удерживала очень мягко, боясь повредить, а в другой сжалась деревянная чашка. — Мне пора, — я кивнула, направляясь к выходу. Парень поднялся тоже, пройдя вперёд и открыв дверь. Мы кивнули друг другу на прощание, и я поспешила пойти в комнату, что бы оставить там портрет, и лишь потом вернуться на кухню, что бы поставить на место чашку. Разговор прошёл удачнее, чем я думала. *** Придя на кухню я сделала чай и себе. Этот день полностью провела сидя за столом и рисуя, поэтому организм сильно нуждался в крепкой, горячей жидкости. Я сидела за столом, положив голову на руки, и смотрела, как из чашки поднимается небольшой пар. Это зрелище чем-то завораживало, помогало расслабиться. Отвести взгляд было слишком трудно. Когда я услышала, что дверь кухни открылась, взгляд поднять всё же пришлось, пусть и с большим трудом. Мой взгляд в одно мгновение встретился со взглядом других тёплых, карих глаз. « Как иронично. » — Успела проскользнуть неуловимая мысль в моей голове. Марко Ботт улыбнулся, проходя на кухню. Приветливо и честно, как всегда. — Доброй ночи, София. — Он улыбнулся, потянувшись к двум чашкам и заварке. — Доброй, — я тоже постаралась напрячь мышцы, чтобы изобразить улыбку. — Для кого вторая чашка? В детстве я была слишком прямолинейной. И суть совершенно не в том, что мне были не важны чувства людей. Как раз таки наоборот. Я предпочитала сказать правду сразу. Просто высказать всё, что думаю, нежели таить что-то от человека, пытаясь скормить ему ложь. Со временем эта особенность потерялась. В памяти вновь всплыла ситуация, когда я заставила плакать маленькую девочку, сказав, что если она и выйдет за стены, то её сразу же убьют титаны. Мне было стыдно до сих пор. С того момента я постаралась говорить мягче. И это продолжалось до тех пор, пока я совершенно не утратила эту способность говорить правду резко и быстро. Но вот сейчас, сидя на стуле возле Марко, и смотря, как он на секунду напрягается после моего вопроса, я поняла, что эта особенность начинает возвращается. Вот только я очень сомневалась, что это распространяется и на признание в чувствах. — Для Жана. Хочу навестить его перед сном. Болеет же, сама знаешь. — Марко принялся целую минуту рассказывать о том, как Жан не бережёт своё здоровье, и очень легко может заболеть. Он снова беззаботно улыбался. О том, что лишь несколько минут назад Кирштайн уже пил чай я решила умолчать. Ботт подождал, пока чай заварится, после чего покинул комнату, попрощавшись. *** Перед сном я всегда принималась расчёсывать волосы. Это было традицией с детства. Мама всегда заходила в нашу с Армином комнату перед сном, и, посадив нас на одну кровать, принималась расчёсывать наши волосы. Она говорила что они словно наше отражение, поэтому за ними всегда нужно было следить. У неё самой волосы были длинными и ухоженными. Несколько дней назад я вновь постриглась. Волосы начали расти немного быстрее, чем я привыкла. Теперь же они вновь были короткими, едва касаясь плеч. Отложив расчёску, я наконец-то пошла спать. Но сон не приходил так быстро, как я надеялась. Мои мысли летали вокруг слов одного мужчины из военной полиции, которые я всё ещё не могла забыть. И мне казалось, что не я одна. В тот день Саша и Кони вновь вытащили нас на улицу наслаждаться снегом. Изо всех углов слышалось, что зима в этом году очень снежная, и погоды такой давно не было. Я была лишь рада отвлечься с друзьями. Их разговоры отвлекали от собственных мыслей. Когда Имир вновь попала снегом в лицо Кони, а тот закричал, возмущаясь, к нам подошёл мужчина из военной полиции, пошатываясь. В руках у него была зажата бутылка, и, как можно было понять по исходящему от него запаху, со спиртным. — Что вы, — он икнул. — Орёте? Ведёте себя, как дети. А ещё и Разведчики. На что вы жалуетесь потом? Вы же все просто самоубийцы, которые жить не хотят! — Он начал смеяться. — Сами отдаёте себя на корм титанам, а потом слёзы льёте. — Его смех прекратился, и он вновь начал икать. — А может, вы и есть дети, которые не видели настоящей жестокости. Глаза бы мои вас не видели. И тогда, пошатываясь, он ушёл. В тот день я впервые увидела, как улыбка медленно сползает с лица Саши. « Не ему твердить о настоящей жестокости. » — Внутри снова нарастал гнев, прямо как в тот день, но я постаралась успокоиться. Уснуть мне хотелось больше. *** Я стояла на кладбище, смотря на могилы и на спину маленький девочки, которая содрогалась от рыданий. Пыталась понять, как я тут оказалась, но вспомнить ничего не получалось. Девочка сидела у чьих-то могил, сидя на коленях. — Почему?! Почему именно вы?! Почему вы умерли, почему оставили нас?! Со страхом я поняла, что её голос мне очень знаком. Этой девочкой была я. Я постаралась подойти ближе, что бы посмотреть на могилы родителей. Могилы, которые не навещала уже больше пяти лет. Когда я постаралась сделать хоть один шаг, то ничего не вышло. Ноги были словно приклеены к земле. А маленькая девочка продолжала плакать. Я с ужасом понимала, что вспоминаю этот день из своей жизни. Но мне бы вовсе не хотелось его вспоминать. — Почему не умерла я. — Моё тело начало дрожать. — Я ведь не смогу без вас. Армин не сможет. Вы обещали! Обещали выбраться за стены, обещали найти там лучшую жизнь! Забрать нас с Армином и дедушкой! Так почему, почему вы оставили нас?! Злость начала кипеть во мне. Родители не были виноваты в своей смерти. Я никогда их не винила. Их убили гвардейцы, когда те были уже почти на стене. Они просто застрелили их. Не думая, что делают. Боясь, что они могут оказаться врагами. Родители не успели даже увидеть, что там, за стеной. Воспоминания о том дне подняли во мне злость, ярость. ненависть. Захотелось ударить что-нибудь. Желательно себя, за свою слабость. После этой мысли я ощутила боль, словно меня ударили по лицу. Через несколько мгновений поняла, что это действительно так. Я вновь могла двигаться. Маленькая девочка испугано обернулась на звук удара. Я подбежала к ней, крепко обнимая. Она хотела отстраниться, убежать, но я не позволила, крепко прижимая её к себе. — Кто ты такая?! — Испугано кричала она. Я смотрела на её лицо. Это действительно была маленькая я. Маленькая и испуганная, не знающая, что делать дальше. — Послушай меня! Это ещё не конец! — Я вновь крепче обняла её. — То, что они погибли не значит, что больше нет смысла жить. Он есть, поверь мне! Тебе ещё многое предстоит пережить, поэтому не сдавайся сейчас. Ни за что, слышишь меня?! — Я смотрела в её испуганные глаза. Она больше не вырывалась, внимательно слушала. — Не сдавайся никогда! Она слабо кивнула. На улице начался дождь, который смывал слёзы с её лица. — София! — Мы вместе обернулись на крик. Я увидела, как в нашу сторону бегут Армин и дедушка. Мгновение спустя я начала дрожать, словно от холода. Посмотрев на свои руки, я поняла, что начала испаряться. — Сражайся дальше! — Прокричала я напоследок, когда почти полностью исчезла. — Кто та девушка? — Спросила испуганно она, когда дедушка и Армин подбежали к ней, обнимая. — О ком ты, милая? Ты просидела здесь одна почти полчаса. Пойдём домой, здесь холодно. *** Я проснулась с жаром и в поту, но без криков, лишь сильно испуганной. Мои руки сжимали одеяло, словно оно могло мне как-то помочь. Не зная даже, что я собираюсь сделать, я встала с кровати. Спать я ложилась в одежде, поэтому не нужно было тратить время, что бы одеться. Спустя несколько мгновений я стояла возле комнаты брата. Нерешительно постучавшись, начала ждать ответ. Спустя несколько секунд услышала, как кто-то идёт по комнате, после чего двери открылись. В свете фонаря я увидела сонные, испуганные глаза Армина. — София? — Сон словно ушёл, оставляя его. — Что ты здесь делаешь? Ничего не говоря, я просто обняла его. В его объятиях было спокойно. Запах напоминал дом. Обнимая его, я словно на редкие мгновения возвращалась в то беззаботное, детское время. — Давай когда-то вернёмся домой? Вернёмся к стене Шиганшина? Он тоже задрожал. Я отстранилась. В его глазах больше не было испуга. Лишь родное спокойствие. — Обязательно. — Ответил он.