to be held

Они не помнят, как это началось и как долго уже продолжается. Ясным было только одно: в какой-то момент длинные разговоры по пути с учебы превратились в вечерние посиделки, вечерние посиделки — в ночёвки, а те — в достаточный уровень близости, чтобы залезть вдвоем в одну ванну. Путь к раскрепощению Се Лянь Цинсюань проложила собственными руками. Точнее — тонкими любопытными улыбками в полутьме чужой кухни и тысячей вопросов о волнующем и важном. «Се-цзе, ты знаешь, как на тебя смотрит та высокая девушка с отделения живописи?» «Се-цзе, а тебе вообще нравятся девушки?» «Се-цзе, ты когда-нибудь прикасалась к себе? Ну-у; не делай вид, что не поняла». «Се-цзе, не смущайся так, я вообще читала, что девственности на самом деле не существует». «Се-цзе. Се-цзе? Се-цзе!» Через какое-то время с начала общения с Цинсюань устойчивость ко всему, о чём она говорит, вырабатывается каким-то волшебным образом — даже если это была чувствительная для Се Лянь тема интимных отношений. Более того, казалось, что у Цинсюань личные границы были размыты, расширены до вселенских размеров, и она не стеснялась ни своих чувств, ни своих мыслей — ни своей наготы. «Мы идем выбирать новую одежду? Замечательно! Се Лянь, я быстро, посиди со мной в примерочной, мне нужно твоё экспертное мнение! Се Лянь, да что такого странного в том, что девушка не носит лифчик?» Вид обнаженной Цинсюань через какое-то время перестал вгонять в краску и стал восприниматься как нечто привычное: как, приходя в галерею, ничуть не удивляешься наготе античных статуй. Возможно, именно по этой же причине они и оказались сидящими в ванной лицом к лицу. Пена, с щедростью налитая в ванну, от дыхания скользила по груди Цинсюань, то открывая взгляду, то скрывая краснеющие ареолы сосков; Се Лянь не смотрела на нее, но для нее самой пена была шансом скрыться от чужих глаз, поэтому она старательно закапывалась в нее едва ли не с головой. Позволять кому-то видеть свое тело все ещё казалось странным. Она знала, что Цинсюань не будет разглядывать ее, оценивать или комментировать — но чувство неловкости от этого не уходило. Оно особенно обострилось, когда Цинсюань, взяв в руки пузырёк с шампунем, предложила: «Дашь вымыть тебе волосы?». В воздухе разлился ненавязчивый фруктовый аромат, и отказать внезапно показалось невозможным. Мягкий уверенный взгляд Цинсюань отчего-то делал маленькие подвиги такими простыми. Прикосновения чужих рук к затылку, расходящееся легкими массирующими движениями, оказались удивительно приятными. Напряжение наконец-то спало с узких плеч, когда Цинсюань прошлась от затылка к вискам, вспенивая воду у корней волос. У Цинсюань руки — нежные, заботливые. То, как она оглаживает ее по всей длине волос, или как проводит легонько за ушами, возвращает Се Лянь мысленно в детство, когда тебя купают в любви так, что в ней можно растаять. — У тебя очень красивые волосы, — произносит Цинсюань за её спиной, и в голосе, внезапно ставшим тихим, едва ли не бархатным, слышится улыбка. — Я заплету тебя после? У меня есть заколка, которая идеально тебе подойдет. Се Лянь на это только кивает. Она с малолетства не любила, когда её расчесывали другие — даже мама. Это всегда было больно, чужие руки даже в попытках быть осторожными всегда норовили дернуть слишком сильно, и уже на первом году школы Се Лянь пыталась заплетаться сама. Но отчего-то возникла стойкая уверенность: Цинсюань не навредит; будет такой же нежной, как и сейчас. Когда пена смыта, Се Лянь раздумывает немного, а затем всё же решается: — Можно и я твои волосы помою? Оборачиваясь, она видит, как в чужих глазах загорается радостный огонёк. Цинсюань живо садится к ней спиной, поднимая с воды брызги, и отбрасывает потяжелевшие кудри за спину. Се Лянь не до конца понимает, как это делать правильно: всегда обходилась несколькими каплями шампуня и парой быстрых движений. Поэтому она старательно пытается повторить всё, что делала до этого Цинсюань с ее волосами: оглаживает, массирует чувствительную кожу, наблюдая, как Цинсюань немного откидывается назад. По веснушчатым плечам бегут мурашки, когда Се Лянь, почесывая, проходится ногтями за чужими ушами. — Ты хороша, — Цинсюань смеется с неожиданно явной неловкостью. Се Лянь, довольная собой, слабо улыбается. К телу своему она прикоснуться не даёт — да её и не просят. Цинсюань, выбравшаяся из душа первой, заматывает сначала себя, а затем и Се Лянь в огромные махровые халаты, предварительно проходясь по волосам мягким полотенцем. Се Лянь это полотенце к щекам прижимает: чувствует, как щеки от него теплом насыщаются. Цинсюань смотрит на нее с одобрением, довольством — с ласковой радостью. Берет за руку и ведёт в спальню, где комод с заколками и шкаф от платьев ломится. Она обещала Се Лянь причёску, достойную её изящества.