О соотнесении Легендариума и взглядов Толкина

      При разговоре о взглядах Толкина в контексте его творчества обычно предполагается, что в случае Легендариума литературная методология Толкина-писателя полностью соответствует убеждениям. Однако, хотя, безусловно, в творчестве Толкина отразились и его интерес к мифологии и фольклору (имеющим в основе своей языческое происхождение), и его религиозные взгляды как христианина-католика, механически соотносить взгляды Толкина применительно к реальному миру и те или иные элементы его вымышленного мира (Арды / Средиземья), как я намерен далее показать, нельзя.       Возьмём, например, такой классический сюжет, как история Берена и Лютиэн. Любой более-менее знакомый с соответствующим вопросом человек сразу скажет, что она во многом основана на истории любви Джона Толкина и Эдит Бретт — вплоть до того, что на могилах Джона и Эдит написано «Берен» и «Лютиэн», а свою супругу Толкин называл «моей Лютиэн» (Письмо 340). Всё это, безусловно, правда — но не вся правда. Дело в том, что у истории Джона и Эдит и у истории Берена и Лютиэн есть важное различие.       Опекун Толкина, католический священник Фрэнсис Морган, когда Толкин влюбился в Эдит Бретт (исповедовавшую протестантизм), не одобрял их отношений и взял со своего подопечного обещание, что он вообще не будет общаться с Эдит, пока не достигнет совершеннолетия по тогдашним меркам (двадцать один год). Из-за этого, к слову, их брак едва не сорвался — поскольку Эдит решила, что Джон забыл про неё, и даже дала согласие на брак другому человеку (которое потом отозвала). Если честно, лично я не могу одобрить поведение опекуна Толкина в отношении двух молодых людей.       Интересно, что в толкиновском сюжете о Берене и Лютиэн, напротив, Лютиэн идёт против воли своего отца Тингола, стремящегося не допустить брак дочери с человеком, и спасает возлюбленного, отправленного её отцом на верную смерть (и вообще берёт на себя активную, «мужскую» роль[1]). Более того, Лютиэн, беседуя с Береном, рассматривает для него и возможность отказаться от обещания добыть Сильмарил, данного Тинголу (хотя в итоге Берен решает добыть Сильмарил во исполнение обещания): «Выбирай, Берен; только два пути есть у тебя: отказаться от похода, забыть о клятве и принять удел неприкаянного скитальца — или сдержать слово и бросить вызов власти тьмы и черному трону. Но и на том, и на другом пути я не оставлю тебя: единая назначена нам судьба» («Сильмариллион»).       Даже иронично, что при всех своих крайне консервативных взглядах на брак — вплоть до идеи, что оптимальный брак это брак по согласию родителей сторон[2] — Толкин вместе с тем создал замечательную историю, в которой «родительский или семейный авторитет», стремящийся воспретить своей дочери брак с не устраивающим его женихом, оказывается в итоге посрамлён: «И показалось Тинголу, что этот человек непохож на прочих смертных, и числиться ему среди великих Арды; непостижной и небывалой представилась королю любовь Лутиэн; и понял король, что назначенной им судьбе не могут противостоять никакие силы мира» («Сильмариллион»).       Другой интересный пример — история Келебримбора и Гвайт-и-Мирдайн, обманутых Сауроном и сделавших Кольца Власти. С одной стороны, по-видимому, отразились религиозные и политические взгляды Толкина как крайне консервативного католика, в частности — его антимасонство вплоть до сюжетных элементов, которые вполне могут быть прочитаны в контексте той эпохи как рецепция концепции «масонского заговора» и масонства как организации, инспирированной дьявольскими силами (что интересно, об этом аспекте творчества Толкина говорят гораздо реже, чем о модных у нас шизо-теориях из серии «под видом Мордора изображён СССР»):       «В контексте правых идей предвоенных лет, к которым Толкин был неравнодушен, Храм [имеется в виду храм Моргота в Нуменоре] — как и Всевидящее Око, символ Саурона во «Властелине Колец», — более чем вероятная отсылка к масонству. Толкин был католиком, и католиком консервативным, поклонником таких жёстких антимасонов, как Пий X или Франко, так что отрицательное отношение к масонству ему «полагалось» <…> Но спустя десятилетия, в итоговых версиях истории Второй Эпохи, обретается более явная отсылка, и вновь в связи с Нолдор. «Саурон применил всю свою искусность к Келебримбору и его сотоварищам-кузнецам, которые образовывали очень влиятельное в Эрегионе общество, или братство Гвайт-и-Мирдайн; но трудился он втайне, неведомо для Галадриэль и Келеборна. Не в долгом времени Гвайт-и-Мирдайн оказались под влиянием Саурона, ибо сперва они получили великую выгоду от его наставлений в тайных приемах своего ремесла. Столь велико стало его воздействие на Мирдайн, что, в конце концов, он побудил их восстать против Галадриэль и Келеборна, захватив власть в Эрегионе». Итогом, как известно, стало создание Колец Власти. Возможно, намеренных «неприличных» намёков здесь и не было. Но ремесленное «братство», заигрывающее с тёмными силами и обретающее благодаря им политическую власть, не может не вызвать неких ассоциаций»[3].       Замыслы Келебримбора, сотрудничавшего с Сауроном-«Аннатаром», на первый взгляд, охарактеризованы Толкином довольно критически: «Саурон отыскал слабое место эльфов, предположив, что, помогая друг другу, они сумеют сделать западное Средиземье столь же прекрасным, как Валинор. На самом-то деле то был завуалированный выпад против богов; подстрекательство попытаться создать отдельный, независимый рай. Гильгалад все эти предложения отверг, как и Эльронд. Но в Эрегионе закипела великая работа — и эльфы оказались на волосок от того, чтобы взяться за «магию» и машины» (Письмо 131).       Но, с другой стороны, о самом Келебримборе Толкин говорил с восхищением, как о великом мастере. В одном из писем к своему сыну Кристоферу, служившему в это время армии, Толкин писал: «Увы, сейчас нас связывает лишь этот тонкий бумажный листок! Ну да полетит письмо к тебе со всей доступной скоростью и да прибудет в целости и сохранности. Хотел бы я написать его рунами, перед коими померкло бы искусство Келебримбора из Падуби, — рунами, сияющими серебром, заключающими в себе видения и горизонты, что открываются моему разуму!» (Письмо 64).       Более того, в другом своём письме Толкин, по сути, отчасти оправдал Келебримбора и других Гвайт-и-Мирдайн: «Я бы счел их не более дурными или безрассудными (хотя и подвергающими себя той же опасности), нежели католиков, занятых определенными видами физических исследований (напр., тех, в результате которых производятся, пусть в качестве побочных продуктов, ядовитые газы и взрывчатые вещества): предметы, которые не обязательно являются злом сами по себе, но которые, скорее всего, послужат злым целям, — при нынешнем положении вещей и при том, что суть и мотивы хозяев экономики, обеспечивающих исследователей всем необходимым для работы, таковы, каковы они есть. И здесь не обязательно вина лежит на них, даже если они об этих целях знают» (Письмо 153).       Таким образом, несмотря на, безусловно, отрицательное отношение Толкина к масонству, Гвайт-и-Мирдайн — организация, определённые параллели которой с масонством трудно отрицать — предстаёт как движимая в своей деятельности по созданию Колец Власти благими намерениями. Более того, созданные ей Три Кольца эльфов оказывали на Средиземье благотворный эффект, а остальная система Колец Власти имела отрицательный для своих носителей эффект лишь из-за вмешательства Саурона, создавшего Единое Кольцо и через него влиявшего на остальную систему.       Ни для кого не секрет и отрицательное отношение Толкина к «Машине», технике. И, вместе с тем, любимые герои Толкина — нолдор (без которых не было бы самого Легендариума, начавшегося именно с «Истории номов» — несмотря на всю их неоднозначную роль в повествовании) — охарактеризованы им же самим следующим образом: «Отдельный род Высоких эльфов, нолдор или Владеющие знанием, всегда были на стороне, как бы мы сказали, «науки и техники»; они хотели перенять знания, которыми Саурон действительно обладал; а эльфы Эрегиона не вняли предостережениям Гильгалада и Эльронда. Это особое «желание» эрегионских эльфов — «аллегория» любви к механизмам и техническим приспособлением, если угодно, — символизируется также их близкой дружбой с гномами Мории» (Письмо 153).       Любовь к технике и механизмам была атрибутом нолдор — «гномов» или «нолдоли» — ещё в самой ранней версии толкиновского Легендариума — «Книге Утраченных Сказаний»: «Год исполнилось Эаренделю, когда пришли в город дурные вести о соглядатаях Мелько, что со всех сторон обложили долину Тумладин. Тогда печально стало на сердце у Тургона, и припомнил он речи Туора, произнесенные много лет назад пред дверьми дворца; и повелел он утроить стражу на всех постах, а его мастера соорудили разные боевые машины и расставили их на холме. Ядовитые огни и горячая смола, стрелы и куски скал обрушились бы на любого, кто посмел бы штурмовать те сияющие стены» («Падение Гондолина»). При этом именно нолдор Толкин отдал интерес к науке о языках — его собственной сфере научных интересов.       Толкин довольно критически относился к Британской империи и её колониальной политике: «Ибо я горячо люблю Англию (не Великобританию и, уж разумеется, не Британское Содружество (грр!)» (Письмо 53). Критическим было и его отношение к «имперству» как общему явлению. В своё время Толкин писал: «Политическая ситуация ужасна… Наибольшие симпатии я питаю к Бельгии — как к стране с оптимальным размером в пример любой другой стране мира! Я хочу, чтобы моя собственная страна была ограничена водами Туиды и стенами Уэльса… мы, народ, по крайней мере, действительно знаем о морали и вечности, и когда Гитлер (или француз) говорят: «Германия (или Франция) должны жить вечно» — мы знаем, что они лгут».       Вместе с тем в своём творчестве Толкин создал образ таких величественных (и в целом — положительных по оказанному ими на человечество влиянию) империй, как Нуменор и Гондор. При этом если имперское величие Нуменора было чем дальше, тем больше отягощено угнетением других народов (и история позднего Нуменора действительно может рассматриваться как памфлет и против английской Реформации — одни лишь англикане «Люди Короля» чего стоят! — и против британского «имперства»), то гондорская государственность в общем и целом оценивается Толкином со знаком «плюс». Более того, без Гондора (и Арнора) не мог бы существовать и идиллический Шир.       Наконец, немало копий сломано вокруг не-европейской внешности (в частности, ярко выраженных монголоидных черт) толкиновских орков — одни на этом основании обвиняют Толкина в расизме, а другие защищают его от этих обвинений (в частности — указанием на то, что в его творчестве присутствуют и положительные не-белые персонажи). Однако, на мой взгляд, интереснее рассмотреть к кому Толкин применял слово «орк» (означающее для него предел нравственного падения) в своих письмах применительно не к созданному его воображением Средиземью, а к реальному миру, в котором он жил.       В одном из писем Толкина с орками сравниваются нацисты — Толкин пишет своему сыну, служащему в британской армии: «Задай же оркам жару» (Письмо 52). Он же рассуждает в переписке с ним применительно ко Второй Мировой войне (конфликту различных вполне себе белых народов): «…в качестве расплаты, как ты и без меня знаешь, мы наплодим новых Сауронов, а люди и эльфы постепенно превратятся в орков. Не то чтобы в реальной жизни все это настолько очевидно, как в придуманной истории; да и с самого начала на нашей стороне орков было немало…» (Письмо 66).       Толкин критически пишет о демократии (строе, существовавшем в тот период преимущественно в Северной Америке и Западной Европе, то есть «белых» государствах) следующее: «Я не «демократ» только потому, что «смирение» и равенство — это духовные категории, которые неизбежно искажаются при попытке их механизировать и формализировать; а в результате мы получаем не всеобщее умаление и смирение, но всеобщее величие и гордыню, пока какой-нибудь орк не завладеет кольцом власти — и тогда мы получим и получаем рабство» (Письмо 186).       В другом письме к своему сыну Кристоферу (тоже во время его службы в британской армии) Толкин говорит ему: «ты — хоббит среди урукхаев» (Письмо 66) — насколько можно судить, британскую армию по опыту Первой Мировой войны он оценивал довольно критически. В другом письме он говорит: «Урукхаи — это только фигура речи. Настоящих уруков — то есть народа, создатель которого намеренно сотворил его дурным, — не существует; и очень немногие развращены настолько, чтобы утратить надежду на спасение (хотя, боюсь, приходится признать, что есть на свете люди, которые и впрямь кажутся безнадежными; таких исправит разве что особое чудо; вероятно, таких чрезвычайно много в Дойчлянде и Ниппоне; но, разумеется, эти злополучные страны монополией не обладают, отнюдь: я таких встречал (по крайней мере, мне так казалось) и в зеленой Англии родной» (Письмо 78).       Проще говоря, применительно к реальному миру термином «орки» Толкин называл, как ни странно… почти исключительно таких же как он представителей «белой расы», причём нередко — таких же англичан. Лишь в одном письме Толкин допускает, что «орков», то есть людей безнадёжно развращённых, «чрезвычайно много» в Японии — но вместе с ней он, опять же, говорит и о Германии, и о самой же Британии. Грубо говоря, внешность орков (монголоидная) в вымышленном мире Средиземья не обязательно корреспондирует с тем, кого Толкин именовал «орками» в мире реальном.       Подводя итоги, следует отметить, что хотя в целом в вымышленном мире Средиземья отразились взгляды Толкина на этические и эстетические вопросы, далеко не все его элементы отражают взгляды Толкина применительно к реальному миру — и наоборот. [1] См. мою статью на эту тему — https://ficbook.net/readfic/11046910?. [2] «Общеизвестно, что на самом-то деле счастливые браки встречаются куда чаще там, где у молодых людей «выбор» еще более ограничен родительским или семейным авторитетом, — главное, чтобы там действовала социальная этика простой, неромантичной ответственности и супружеской верности» (Письмо 43). [3] https://biography.wikireading.ru/215041?