Savage

***

Ты же знаешь, я не святой, но могу заставить тебя молиться, Поэтому опустись на колени, дай мне причину остаться.

Холодные пальцы хватают за бёдра, собственнически сжимая и разводя ноги. Майки наблюдает за действом отрешённо, будто не с ним обращаются как с вещью. Тело горит от укусов и засосов, будто он был избит, а не изнасилован. Зубы Такемичи безжалостны, после того как они сжимаются опасно близко к артерии, дышать в стократ тяжелее. Ноги не слушаются, сросшиеся неправильно по воле Ханагаки, они лишь криво лежат на его плече при очередном толчке. Безжалостно, страстно, но без любви, она исчерпала себя, оставшись где-то в чертогах разума. Где-то, где плаксивый и добропорядочный Такемичи ещё жив и в нём теплится жизнь. Не раздавленная безжалостной ногой Майки, не втоптанная в грязь до безобразия. — Мой прекрасный… «Мой прекрасный», как красиво звучит, и как мучительно сладко, когда сквозь нездорово-бледную кожу видно рёбра. Ничто не способно спасти их, они растворятся вместе, перестанут существовать только вдвоём. С тех самых пор, как их судьбы связала алая нить. Внутри Сано нет и грамма сопротивления, он изничтожил его, когда Такемичи впервые обвили щупальца из тьмы. Из них наблюдают сотни глаз, порываются сожрать Манджиро, сожрать с него кожу живьём. А сейчас Ханагаки целует его, болезненно ускоряясь, почти до скрипа кровати, до обморока Майки. У него глаза закатываются от блаженства и боли, неотступно сшитых вместе. Привязанные к изголовью руки болтаются, совершенно не напрягаясь. Верёвки уже ничему не помогут. Мир, выстроенный вокруг, Такемичи слишком хрупкий, к нему страшно притронуться, будто тот рассыплется. Не оставит после себя ничего, кроме пепелища своей «империи». Манджиро не признавался себе, что скучал по молодому Ханагаки, по его непосредственности и доброте. Было страшно думать о том, в кого на самом деле влюблён искалеченный и никому ненужный Сано. — Сильнее! Унизь меня сильнее, сожри изнутри и выжги на израненной коже, кому я принадлежу. Опьянённый, Майки подмахивает бёдрами, надеясь быстрее освободиться. Не чувствовать вязкой грязи, покрывающей всё тело, дыша сквозь зубы. Ему уже давно не стыдно стонать, извиваться и скулить как собаке, только бы приласкали сильнее, жёстче. Теперь нет желания плакать, молить о том, чтобы Такемичи остановился, перестал делать больно. Пусть будет невыносимо, безжалостно, но справедливо. Лучше пребывать в воспоминаниях, быть далеко от жестокой реальности. Это не чувство, которое испытывают влюблённые подростки, только-только познающие свои тела. Им не страшно сильнее ухватиться, больнее укусить и расцарапать чувственную кожу. Им некуда бежать, пути отхода перекрыты. В этом обезображенном мире они вдвоём, Майки, сломленный и сломанный руками Такемичи и Ханагаки похоронивший себя для Манджиро.