Под ударами сердца

В детстве и подростковом возрасте Жан часто зачитывался детективными романами: с упоением погружался в текст, выстраивал логические связи, старательно искал на страницах подсказки, желая разгадать загадку раньше, чем это сделает главный герой. Иногда он бросал всё на полпути, потому что история казалась ему слишком сложной, а иногда ему всё-таки удавалось распутать клубок таинственности и многословия, и тогда вкус победы после прочтения финала казался ему особенно сладким. Любимым персонажем Жана был, разумеется, детектив Дик Маллен. У Маллена было всё, о чем маленький Жан мог только мечтать — богатство, слава, любимая женщина и потрясающе интересная работа, — а потому неудивительно, что в детстве Жан всегда представлял себя на месте великого детектива, раскрывая «невероятно сложные» дела и отыскивая преступников на страницах взятых в библиотеке книг. Конечно, его желание стать детективом не было странным или уникальным. Все ревашольские мальчишки попеременно фантазировали то о службе в РГМ, то о работе на мафию. В их сладких грезах не было места для суровой и жестокой реальности — там, в этих недосягаемых мечтах, крошечные детективы и юные мафиози были сыты и тепло одеты, у них был собственный дом, а в карманах всегда находилась пара реалов на билеты в кино или вечернее пиво. Поэтому тем непонятнее для окружающих было неугасимое желание Жана добиться своего. Вместо того чтобы безропотно подчиниться давлению родственников и общества, он старательно учился, а затем подал документы в РГМ. Как будто мысль «стать копом» полностью завладела его сознанием, стала целью всей его жизни — даже если в итоге его всё равно ждет разочарование, депрессия и бесконечная тоска из-за собственной незначительности. Как будто Жан действительно верил в то, что он сможет что-то изменить. * — Эй, Жан, — голос напарника вернул его к реальности, — хватит витать в облаках. Жан встрепенулся, вдруг осознавая себя в своем кабинете. Помотал головой из стороны в сторону, размял плечи, похлопал себя по щекам, пытаясь как можно быстрее вернуть себе ясность ума. — Извини, Гарри. — Острый укол вины пронзил грудь Жана где-то под сердцем. — Просто вчера допоздна заработался над отчетом и не выспался. — Всё в порядке, — Гарри тепло рассмеялся и похлопал Жана по плечу. — Но я всё равно повторю, что не нужно так сильно стараться ради подобного канцелярского дерьма. Отчет подождет, а вот твое здоровье — нет. Они работали вместе уже несколько месяцев, и Жан довольно быстро привык к тому, что Гарри не очень-то уважал субординацию и презирал любые формы лизоблюдства. А письменная отчетность и работа с архивом улик были, по его же словам, двумя его худшими врагами. — Не могу поверить, что именно ты говоришь мне про здоровье, — Жан рассмеялся. Тепло крепкой широкой руки Гарри быстро охватило его макушку и помогло унять дрожь тревожности, которую вызвали старые воспоминания. — Ты же сам постоянно сидишь на магнии, а в тяжелые дни глотаешь амфетамин как конфеты. Гарри сурово кашлянул — вернее, попытался изобразить суровость, однако Жан мгновенно разоблачил его притворство. — Доживи до моих лет, — наконец нашелся он с подходящим ответом, — и сам узнаешь, как трудно мне приходится. — Боже, Гарри, тебе всего тридцать пять. Какое «до твоих лет»? — Жан покачал головой, невольно тем самым сбрасывая со своей макушки руку Гарри, и тут же пожалел об этом. Хотя сам Гарри, похоже, не обратил на эту досадную оплошность никакого внимания. Если к чему Жан и не сумел привыкнуть за эти месяцы совместной работы, так это к гипертрофированному взгляду Гарри на мир. Сорок лет были для него глубокой старостью, постепенное наступление Серости на изолы — вестником конца света, человеческая история — тупиковой ветвью эволюции, а «моралинтерновские псы» — мошенниками, что наживаются на чужих жизнях. Ну, может, с последним заявлением Жан и был немного согласен, но со всем остальным — точно нет. — Да, Жан! До этих самых лет, когда во всех красках осознаешь всю тщетность бытия. — Гарри едва держался, чтобы не начать очередную энтропонетическую дискуссию, и его останавливало только то, что на часах сейчас было девять утра, а под рукой у него как назло не оказалось нозафеда для успокоения сердца. — Тридцать пять это не просто какая-то цифра, Жан. Человеческое тело изнашивается, с каждым годом это становится видно всё отчетливее, и… — Ну извини, если не заметил «износа» твоего тела, когда ты вчера трахал меня на этом самом столе! — вспылил Жан и потряс бумагами, над которыми сидел уже второй день, пытаясь разобраться в собственных записях. — Как думаешь, из-за кого я не успел доделать этот сраный отчет? Он пару раз моргнул, чувствуя, что в глаза как будто насыпали песка, а в горле внезапно стало сухо. Еще и рука дрогнула на короткий томительный миг, едва не выронив из хватки стопку бумаги. Гарри мягко и аккуратно перехватил его запястье, помогая опустить отчет обратно на стол, а затем вздохнул. — Прости, Жан. Я был не прав. Ярость Жана утихла так же быстро, как и разгорелась, приглушенная парой неожиданных слов. Вытащить из Гарри признание собственной вины было так же трудно, как выбить показания из членов мафиозных кланов, и сам этот факт неожиданного раскаяния заставил Жана мгновенно успокоиться. — Ах, боже, ладно. — Он поднял руки ладонями вверх, признавая поражение. — Сраный вторник. — Полностью согласен. * Когда в участок поступил экстренный вызов и диспетчер сообщила вслух причину звонка, у всех сотрудников было одно и то же выражение лица — отвращение. Частые разборки мафиозных банд между собой ни для кого не были секретом, и в обычный день никто из РГМ даже не почесался бы приехать на место — по крайней мере вовремя. Однако на этот раз мафиози для разнообразия решили взять несколько заложников — возможно, это произошло в пылу ссоры или из-за повышенного накала страстей, черт их знает, — и теперь бравые копы не могли просто проигнорировать этот звонок. — Нахрена они вообще вылезли из своего Виллалобоса? — пожаловался кто-то в сердцах. Остальные были с ним полностью согласны. Обычно самые шумные ссоры банд происходили только на их собственной земле — в районе Виллалобос, который был пристанищем иммигрантов, преступников и всякого другого отребья. Мафия не хотела, чтобы кто-то совал нос в ее дела, а потому решала свои вопросы тихо между собой. И офицеры из РГМ, удовлетворенные этим мнимым спокойствием, предпочитали сохранять статус-кво. Пусть Центральный Джемрок, в котором находился участок 41, и был так же сильно переполнен трупами, как новогодняя елка — обвешана разноцветными игрушками, смерти мафиози здесь случались еще реже, чем смерти от естественных причин. Трудно сказать, было ли стремление мафии обходить район по широкой дуге вызвано уважением к капитану Прайсу и памяти его отца, банальным страхом, что всё перерастет в войну и тотальное уничтожение, или чем-то еще, однако банды не лезли на территорию копов, а копы не влезали в разборки банд. — Нам нужно отправить кого-то, чтобы отбить заложников, — капитан Прайс вышел из своего кабинета, чтобы присоединиться к обсуждению. Чрезвычайная ситуация заставляла всех офицеров чувствовать себя так, будто у них горят задницы. Гибель мафиози для них ничего не значила, однако гибель заложников приравнивалась к дипломатическому и репутационному провалу. Джемроку не нужен был бунт и бесконечные гражданские митинги из-за того, что РГМ «плохо выполняет свою работу». Разумеется, РГМ всегда плохо выполняла свою работу, однако сегодня настал тот самый день, когда им придется прыгнуть выше своей головы и сделать всё хорошо. — Лейтенант Маккой, лейтенант Дюбуа, — после непродолжительных переговоров со своим заместителем — лейтенантом-ефрейтором Бердяевой — капитан Прайс наконец-то решил, кого стоит отправить на место происшествия. — Что бы там ни случилось, пожалуйста, не вступайте в перестрелку и не открывайте огонь. Делайте что хотите, но заложники должны уйти оттуда живыми. — Да, сэр! — офицеры отдали честь, подтверждая приказ, и отправились торопливо собирать вещи. * Было решено не использовать шумные мотокареты, а вместо этого отправиться на место происшествия на лошадях — быстрых, тихих и послушных. В отличие от остальных Жан чувствовал себя в седле довольно неловко, несмотря на несколько лет регулярной практики. Возможно, на нем так сказалось волнение: он впервые был в ситуации с захватом заложников, и неопределенность беспокоила его сильнее, чем других офицеров. Они мчались галопом, постоянно понукая лошадей, и холодный весенний ветер нещадно бил им в лица, забираясь за воротник форменного плаща. Из-под копыт лошадей во все стороны разлеталась мокрая грязь, и вслед кавалькаде всадников неслись проклятия от тех, кого задел этот неприятный «дождь». Жан чувствовал, как дрожат его руки из-за тревоги и лихорадочного возбуждения перед миссией, и поводья то и дело норовили выскользнуть из его замерзающих на ветру пальцев. Скакавший рядом с ним Гарри, похоже, заметил его плачевное состояние и прокричал что-то ободряющее — Жан смог разобрать только слова «почти» и «молодец», но даже этих обрывков ему хватило для того, чтобы немного прийти в себя. Местом назначения оказался старый обшарпанный склад, зажатый в тупичке между двумя улицами. Все жители давно попрятались по домам, не желая попасть под шальную пулю, так что проводить первичный опрос было не у кого — разве что попробовать допросить каких-нибудь мафиози, однако правды в их словах будет не больше, чем на улицах — чистых от слякоти и навоза дорог. Где-то недалеко отсюда звучали крики и вычурная мескийская ругань — в искаженном слиянием культур диалекте Жан с трудом распознал что-то похожее на «Я убью тебя, ты, мадровская шлюха». Выстрелы звучали гораздо реже, чем отборный пролетарский мат, и у офицеров РГМ еще теплилась надежда, что всё получится закончить миром или хотя бы временным перемирием. На дороге рядом со складом было пусто, однако в соседнем доме, наполовину разрушенном случайным снарядом времен революции, кто-то стоял на втором этаже и внимательно наблюдал за ними. — Господа офицеры, вы вовремя, — ухмыльнулся мафиози, показывая, что ждал именно их, и отсалютовал своим оружием — старинной винтовкой, наверняка заряженной и еще рабочей. Его речь была чистой, без слов-паразитов и практически без акцента, который волей-неволей появлялся у всех, кто дольше месяца общался с мескийскими иммигрантами. Жан отметил его моложавую внешность, как у типичного ревашольца — такого встретишь на улице и без интереса пройдешь мимо; темные волосы и уродливый шрам, глубоко пересекавший щеку. На то, чтобы разглядеть в нем нечто большее, катастрофически не хватало времени. — Мой друг ждет вас там, внутри. Караулит заложников, — мафиози указал на склад, и улыбка на его лице стала еще неприятнее и гаже. — Однако вместе с ним находится шавка Мазды, и тому псу явно не понравится, если вы попытаетесь забрать у него кость. — Мы и сами разберемся, что делать! — хмуро прокричал ему в ответ Маккой, а затем повернулся к коллегам, собираясь обсудить с ними план действий. — Пока что его показания совпадают с тем, что сообщила нам диспетчер. Склад, два заложника, две банды мафиози, которые что-то не поделили на улицах Джемрока. Хрен его знает, но нападать тот урод пока не планирует. Гарри перевел взгляд с позиции мафиози сперва на Жана, а затем на Маккоя и рассказал о своих наблюдениях — визуальный анализ у лейтенанта Дюбуа всегда получался на отлично. — Позиция у того парня слишком удачная для того, чтобы это не оказалось хорошо спланированной засадой. Я видел, как за его спиной блеснуло дуло по крайней мере еще одной винтовки, так что при любом неверном шаге нас будет ждать горячий прием. Маккой выругался сквозь зубы, явно сожалея о том, что сегодня вообще вышел на службу. Никому из них не доставляло удовольствия стоять под прицелом у мафии, однако дело есть дело — заложники не могли ждать слишком долго. — Что-то еще? — Маккой с силой потер подбородок, отгоняя от себя дурные мысли. — На складе тоже может быть засада? — Думаю, что нет, — Гарри покачал головой. — Пока что всё выглядит так, будто член банды Мазды вылез наружу в одиночку, нарвался на группу врагов и в итоге жестко затупил, взяв заложников. Тот, что сидит внутри, наверняка пытается контролировать ситуацию, а эти снаружи ждут момента, чтобы подстрелить убегающего придурка или его друзей, если те вдруг придут на подмогу. — Уф, блядь, — Маккой вздохнул, чувствуя, как у него начинает болеть голова. — У тебя всегда неплохо варил котелок, Дюбуа, так что примем это как основную версию. Потом спросим у заложников, что они знают, и дополним отчет. Маккой обернулся, снова осматривая стены склада и соседний дом, с которого на них пристально глядел мафиози и те, кто прятался у него за спиной в глубине здания. Тупичок прекрасно просматривался с единственной снайперской позиции в округе, двери остальных домов были надежно заперты и других возможных входов или выходов, на первый взгляд, не обнаруживалось, так что нужно было определяться с планом действий. — Похоже, нам придется разделиться. Двое останутся здесь — будут следить за бандитами снаружи, чтобы они не вздумали подобраться со спины. Двое зайдут внутрь и займутся переговорами с придурками внутри, чтобы освободить заложников. — Маккой хлопнул Гарри по плечу, как будто передавая ему часть своих командирских полномочий. — Ну что, лейтенант Дюбуа, справишься с переговорами? На самом деле они находились в одном и том же звании, и раскрытых дел у Гарри было даже несколько больше, чем у Маккоя, поэтому вопрос о том, кто примет на себя командование, они решили чисто между собой. Просто Гарри не захотел заиметь еще больше ответственности, ведь он пришел сюда не один, а с довеском в виде молодого напарника — младшего офицера Жана Викмара. И у них в любом случае не было столько времени для того, чтобы решить, кто главнее, на петушиной дуэли двух офицеров-придурков. — Справлюсь, лейтенант Маккой. А вы присмотрите за лошадьми, чтобы они не взбесились. — Гарри кивнул, перенимая метафорический ореол основного переговорщика, и повернулся к Жану. — Пойдем. Они зашагали в сторону склада. Шли не быстро и не медленно — стандартный офицерский шаг, вымуштрованный годами службы, по которому военного человека легко можно было отличить в толпе гражданских. Жан то и дело сбивался с ритма, однако всё равно умудрялся не отставать слишком сильно от Гарри. — Старайся глядеть в оба, — Гарри провел последний сжатый брифинг перед входом на склад. — Если кто-то дернется в сторону заложников, постарайся сбить его с ног и разоружить, раз уж нам запретили стрелять по мафиози. Если они будут палить друг в друга… ну, просто игнорируй. Хотя такое вряд ли случится. Наш приоритет — заложники, понял? Жан послушно кивнул, чувствуя, как от напряжения у него начинают потеть ладони. — Понял. Тяжелая проржавевшая дверь натужно заскрипела, когда Гарри потянул ее на себя, и в лицо им ударило спертым пыльным воздухом, в котором смешались запахи пота, пороха, страха и немытых человеческих тел. Внутри горели тусклые электрические лампы, давая людям едва достаточное для зрения количество света, в то время как крохотные окошки под потолком, напоминавшие амбразуры в дореволюционном бункере, служили больше для украшения, чем для того, чтобы позволять солнечным лучам делать свою работу. В дальнем от входа углу стояло вразброс несколько стульев, и к двум из них были тесно привязаны мужчина и женщина пролетарской внешности — похоже, те самые заложники, ради которых и вызвали РГМ. Рядом с заложниками в напряженной позе стоял мескиец — «пес Мазды», о котором их предупреждали снаружи. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке; нервничая, мафиози то и дело хватался за оружие, однако, к счастью, не направлял его на мирных жителей. Похоже, два часа ожидания до прибытия РГМ — практически один на один с человеком из враждебной банды — заставили его пересмотреть свой подход к ведению дел и множество раз проклясть собственную импульсивность. В десяти метрах от заложников на еще одном стуле сидел мафиози из банды Ла Пута Мадре — главного противника банды Мазды. В полутьме было трудно разглядеть его лицо в деталях, однако Жан всё-таки смог заметить, что это солиец — своеобразный разрез глаз выдавал его с потрохами. Когда дверь шумно открылась, двое мафиози отреагировали по-разному: мескиец мгновенно повернулся ко входу, крепко сжимая винтовку и направляя дрожащее дуло на вновь прибывших; солиец же сперва лениво повернул голову в сторону двери, а затем плавно поднялся на ноги, держа в поле зрения и мескийца, и офицеров из РГМ, без слов показывая, под чьим контролем сейчас ситуация. Жан заметил, что руки у солийца были пусты, а винтовка осталась стоять на прежнем месте, прислоненная к ножке стула. Однако то, что у него в руках ничего не оказалось, не означало, что он действительно безоружен. Спрятать, например, нож или пистолет было проще простого, как и выхватить его — при должной ловкости и натренированности. — Опусти оружие, парень, — Гарри говорил спокойно, но твердо, навязывая собеседнику свою волю. — Никому здесь не нужны жертвы. — Бля, да пошел ты! Еще учить меня будешь, мусор! — яростно ответил мескиец, однако всё же снял с курка палец и отвел дуло винтовки в сторону. Он казался совсем молодым, наверное, даже моложе Жана, однако озлобленности в нем хватило бы и на трех стариков, еще помнящих о событиях революции и перемывающих косточки последнему королю Ревашоля. Мафиози враждебно посмотрели друг на друга, уже практически позабыв о заложниках. Если бы не фатальный идиотизм мескийца, никому бы не пришлось находиться в этой сложной и неприятной ситуации. Женщина-пролетарка то и дело тихо всхлипывала, находясь пугающе близко к полноценной истерике; мужчина-пролетарий хмурился и кривился от боли — веревки туго впились в кожу, нарушив кровообращение; мескиец судорожно дергался (непроизвольные конвульсии, как успел подметить Жан, были четким признаком наркотической ломки) и злобно поглядывал в сторону оппонента; а солиец, хоть и старался выглядеть расслабленным и безобидным, всё равно не мог до конца скрыть охватившее его напряжение. Гарри держал правую руку рядом с кобурой, стараясь как можно мягче и спокойнее сблизиться с пугливым мескийцем, и Жан понял, что более спокойный солиец был оставлен ему на попечение. — Как тебя зовут, парень? — Гарри продолжал поддерживать диалог, убаюкивая бдительность собеседника. То, что мескиец попал под жесткий отходняк после приема наркотиков, осложняло ситуацию: любая случайная вспышка агрессии могла всё испортить, и палец тут же лег бы обратно на курок. — Ты выглядишь довольно молодо, так что, наверное, ты родился здесь, в Ревашоле? — Да какая тебе, блядь, разница, — на глазах у мескийца вдруг выступили слезы, слабо блеснувшие под тусклым светом электрических ламп. Жан повернулся к солийцу, который продолжал молча стоять, наблюдая за всем со стороны. — Оставайтесь, пожалуйста, на месте, — тихо произнес он. Что-то в этом солийце беспокоило его, казалось подозрительным — предположение крутилось на кончике языка, однако сформулировать его никак не удавалось. Возможно, всё дело было в позе солийца, как будто для стрельбы от бедра, или что-то в его взгляде казалось Жану знакомым — так человек обычно смотрит на бестолково жужжащую муху, прежде чем прихлопнуть ее. — Т-ты, это ведь ты!.. — вдруг закричал мескиец, указывая пальцем то ли в сторону Гарри, то ли в сторону Жана — они стояли практически на одной линии, и трудно было понять, о ком или о чем идет речь. — Я вспомнил, это ты был там!.. Прогремел выстрел. Жан запоздало повернулся к солийцу, успев увидеть только серый дымок, поднимающийся от дула миниатюрного пистолета. Нестандартный образец, ручная сборка, уникальный калибр пули — множество несвязанных между собой мыслей промелькнуло в голове Жана, пока он переводил взгляд от рук мафиози наверх, к его лицу. Солиец ухмылялся — с тем же чувством собственного превосходства и так же гадко, как и тот парень снаружи. Жан вдруг понял: всё было спланировано заранее — и вызов РГМ, и этот фарс под названием «переговоры». К счастью, заложники оказались не подставными — услышав выстрел, женщина испуганно закричала и забилась в своих путах, будто бы не понимая, что лично ей ничего не угрожает. Гарри бросился к мескийцу проверять рану, однако подстреленный парень быстро умирал, захлебываясь собственной кровью, и спасти его не представлялось возможности. — Забирайте это мясо, — солиец махнул рукой в сторону шокированных заложников, — и проваливайте. — А второй мафиози? — подсознательно спросил Жан, уже примерно представляя, что он услышит. — Я заберу его с собой как трофей, — хмыкнул солиец и убрал пистолет обратно в карман — если не присматриваться, то и не заметишь, что там что-то спрятано. — К тому же мертвый мафиози вам не нужен в этой вашей мусоровозке, верно? Жан вздрогнул, заметив пугающее выражение лица мафиози, и машинально сделал шаг назад. Солиец засмеялся и сложил из пальцев пистолетик. — Бам! — произнес он напоследок и отвернулся, чтобы подобрать свою винтовку. Гарри аккуратно развязал заложников и помог им подняться на ноги. Женщина всё еще дрожала, а мужчина заметно прихрамывал, но никто из них серьезно не пострадал. Жан неловко последовал за ними, выбираясь со склада. Снаружи их уже ждали. Разъяренный Маккой и его встревоженный напарник стояли с пистолетами наизготовку, готовые в любой момент броситься то ли ко складу, то ли к лошадям — в зависимости от развития ситуации. — Какого хрена вы там творите?! — заорал Маккой, даже не успев обратить внимания на спасенных заложников — живых, но напуганных произошедшим. — Сказано же было не стрелять! — Завались, бля, — огрызнулся Гарри, раздосадованный тем, как всё сложилось. — Один мафиози пальнул по другому, мы тут ни при чём. Жан обернулся, глядя на приоткрытую дверь склада и мрачный черный провал на месте входа. Его ноздри всё ещё были забиты пороховым дымом и пылью, а ладони, крепко сжимавшие пистолет, казались липкими и грязными. Хотелось помыться, до остервенения растирая жесткой мочалкой кожу, чтобы вывести, смыть с себя этот въедливый запах крови и смерти. — Хо-хо, не волнуйтесь! — прерывая едва не начавшуюся ссору, вдруг произнес тот первый встреченный ими мафиози, что облюбовал снайперскую позицию в соседнем доме. — О вашем участии в этом маленьком деле никому, кроме нас с вами, не будет известно. Вы успешно спасли заложников, заработав пару очков для РГМ, а уж что мы будем делать с подстреленной шавкой со склада — уже не ваши проблемы. Он помахал копам, имитируя доброжелательность, а в ответ ему вторили усиленно грянувшие вдалеке выстрелы и крики. * Хотя в тот в день больше никто не пострадал, кроме несчастного мальчишки-мескийца, и расплывчатые слухи о смерти мафиози люди связывали лишь с войной банд, тяжелые мысли одолевали Жана еще несколько недель. Он не впервые сталкивался с подобной мерзкой стороной работы в РГМ и уж точно не впервые видел мертвеца, но впервые в жизни Жана случилось то, что кого-то убили прямо у него на глазах. Вспоминая тот экстренный выезд, он ежедневно корил себя за слабость и медлительность — за то, что стоял рядом с убийцей и не сумел ему помешать. Порой он пытался договориться с совестью. Убеждал себя, что того парня всё равно собирались убить после ухода РГМ; что он был наркоманом и даже без войны банд мог умереть в любой момент из-за передозировки или в случайной драке за новую дозу. Иногда уговоры помогали, и на краткий миг к Жану приходило облегчение. Вот только затем сожаления возвращались к нему в троекратном размере, и всё становилось только хуже. Сдав капитану Прайсу отчет, они с Гарри больше ни разу не заговаривали о событиях того дня, однако они оба знали, что это гложет их в равной мере. Но, конечно, в какой-то момент этот важный и болезненный разговор всё же должен был случиться. — Жан, у тебя совершенно не получается притворяться. Широкие горячие руки Гарри лежали на бедрах Жана, отвлекая от опасных и саморазрушительных мыслей, и его губы медленно скользили по покрасневшей коже. Скулы, шея, плечи — весь Жан, горячий и всклокоченный, сейчас был в его власти. Соскользнувшая вниз рубашка обнажила выступающие ключицы, и запах одеколона — цитрус и тонкий древесный аромат — ударил Гарри в нос. — О чём ты… говоришь? — Жан задыхался, фразы получались рваными и приглушенными. Его руки дрожали, и, чтобы скрыть это, ему приходилось крепко сжимать пальцы на спине Гарри, сминая в кулаке плотную ткань пиджака. Возбуждение смешивалось с разочарованием в самом себе, и Жан пытался одними эмоциями и ощущениями перебить другие, избегая нормального решения проблемы. Это мог заметить каждый, кто захотел бы вытащить глаза из жопы и взглянуть на Жана поближе — на то, как он цеплялся за работу, заставляя себя пахать до невыносимой усталости и белого шума в голове; на то, как жадно и потерянно искал утешения в своих отношениях с Гарри. — О том парне на складе и, ох-х, разборках мафии. — Время для разговора было выбрано не самое удачное, однако это был именно тот момент, когда Жан, открытый и беззащитный, был готов слушать и воспринимать то, что ему скажут. Гарри подавил громкий стон, когда его член особенно чувствительно проехался по бедру Жана. Штаны притупляли ощущения, не давая Гарри зайти слишком далеко и потерять контроль, однако он умело дополнял всё богатым воображением. — Ох, я уже скоро. — Гарри расстегнул ширинку и пару раз резко и торопливо провел рукой по всей длине, доводя себя до оргазма. Сегодня он хотел сделать всё побыстрее — без долгих игрищ и прелюдий, потому что их ждал серьезный разговор. — Извини, мой хороший, сейчас я закончу и обязательно займусь тобой. Возбужденный и неудовлетворенный Жан обиженно взглянул на Гарри, глядя, как тот убивает салфеткой остатки спермы с руки и члена, а затем тянется за новой, чтобы ловко помочь уже ему самому. Жану понадобилось немного больше времени, чтобы расслабиться и снова войти в ритм, пока рука Гарри аккуратно ласкала его, однако на этот раз оргазм почему-то показался ему более ярким и сильным, чем многие дни до этого. Возможно, дело было в отношении Гарри (сегодня он казался крайне внимательным и склонным к проявлению нежности), а может, причина была в самом Жане, ведь он впервые за долгое время сумел отвлечься от губительных мыслей, — трудно сказать, что повлияло больше. Когда они наконец привели себя в порядок и выбросили подозрительные свидетельства «внеуставных занятий», Жан почувствовал себя так, как будто ему гораздо проще и легче воспринимать информацию и в целом говорить о каких-либо тяжелых и неприятных вещах. — Так что там за чушь была про мафию? — Жан немного нервозно поправил рукава своей формы и попытался поудобнее устроиться на стуле. — Мне казалось, мы уже со всем разобрались и закрыли это дело. Гарри негромко хмыкнул, замечая нежелание Жана возвращаться к этой не самой приятной теме. Разумеется, по документам дело было закрыто: спасенные заложники поблагодарили РГМ и, дав свидетельские показания, торопливо разбежались по домам (наверняка желая как можно быстрее вытолкнуть из памяти пережитое), а офицеры в напряженной тишине вернулись в участок. В самом участке их потом от души пропесочили за тупость, называя недоумками и дегенератами, однако дальше ругани ничего не зашло — баллистическая экспертиза могла без труда подтвердить, что выстрел сделали не из полицейского пистолета. Ни Гарри, ни Жан не были виноваты в том, что произошло (пусть это и случилось у них на глазах), да и сами мафиозные кланы не стали впутывать РГМ еще сильнее в свои разборки, потребовав отмщения. Однако Жан почему-то зациклился на том, что парень мог выжить, будь они, копы, немного умнее и расторопнее. Гарри понимал его, как и то, почему он, в общем-то, пришел к этой несуразной мысли. — Я знаю, о чем ты думаешь. — Гарри с сожалением покачал головой. — «Я мог бы спасти его, если бы сразу понял, что не так со вторым парнем». А затем, пытаясь выбросить прочь те воспоминания, ты говоришь сам себе: «Но он бы всё равно умер — рано или поздно». Ты считаешь, что твои мысли циничные, грубые и мелочные; что так не должен думать человек, работающий в РГМ. Частью его лейтенантских обязанностей была необходимость разбираться с личными делами подчиненных, и порой Гарри с недоумением и усталостью думал о том, как, например, мышцеголовый Маккой или чрезвычайно прямолинейная Бердяева умудрялись справляться со всем этим бедламом. — Но поверь мне, Жан, мы все действительно так думаем. Это помогает справляться с болью и отчаянием, собственной незначительностью и страхом, что однажды на месте того мертвого парня окажешься ты сам. Понимаешь? Жан был слишком молод. Конечно, для жадного и глумливого Ревашоля двадцать пять лет — это ничто. Дети уже в двенадцать начинали постигать все круги ревашольского ада: нищета, вечный голод, старая дырявая одежда и мерзкая погода, из-за которой всегда холодно, тяжелая работа, отсутствие адекватной системы образования, огромное классовое неравенство — пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы пересчитать все из имеющихся проблем. Но для Гарри Жан по-прежнему был простым мальчишкой, что пришел к нему несколько месяцев назад с крайне прямолинейной мечтой, а еще — его самым дорогим другом и партнером. И никому на этом свете не захотелось бы, чтобы человеку, к которому они испытывают чувства, было больно. — Ты уже слышал, что многие копы не доживают до почетной пенсии? — Гарри подошел к Жану и нежно положил руку ему на плечо. Слабая дрожь передалась ему через пальцы, но быстро прекратилась. — Если у них не хватает сил вовремя уволиться из РГМ и начать жизнь заново, то в итоге они просто спиваются или превращаются в сопливых торчков и умирают в каком-нибудь темном углу в луже собственных испражнений. Уверен, я тоже однажды закончу именно так, ведь у меня нет сил и желания отказаться от того, чтобы быть копом, однако сейчас у тебя, Жан, еще есть возможность решить для себя, хочешь ли ты жить так дальше или нет. Гарри знал, что Жан с самого детства мечтал о том, чтобы работать детективом. Тот немного смущенно рассказал об этом еще в первые дни их знакомства, когда Гарри только пытался разобраться в том, что же за человек Жан Викмар — лучший выпускник полицейской академии и супер-новичок сорок первого участка. — За годы службы в РГМ я узнал о множестве вещей, и о еще большем количестве я бы хотел забыть. Однако это именно то, что делает меня мною — вся та грязь, которую я увидел, и все страдания, которые я пережил, — Гарри говорил предельно открыто и откровенно, понимая, что только честность сейчас поможет Жану. — Порой я оглядываюсь на то дерьмо, через которое мне пришлось пройти, и, взглянув обратно на настоящее, я понимаю: всё это было не зря. Гарри аккуратно сжал плечо Жана, регулируя уровень силы, чтобы не сделать ему случайно больно. Финальный толчок был сделан, и теперь всё зависело только от самого Жана. — Думаешь, смерть того парня была действительно не зря? — спросил Жан, наконец прервав молчание. Он понимал, что от него ждут хоть какую-нибудь реакцию, однако Гарри сказал так много слов, что Жан практически потерялся в собственных размышлениях. — Думаешь, однажды настанет тот момент, когда я скажу мертвецу спасибо за то, что он сделал меня сильнее? Жан не скатывался в глупую истерику — к счастью, его контроль над эмоциями был сильнее, чем это иногда казалось со стороны. — Да, именно так я и думаю. — Наверное, слова Гарри прозвучали грубо и оскорбительно по отношению ко всем участникам этой маленькой драмы, однако такова была суть их жизни как полицейских. — Тот пацан не был невинным ягненком, Жан, и ты прекрасно об этом знаешь. Конечно, его смерть была для кого-то огромной потерей, однако она выковала тебя как человека. Закалила в своем мучительном адском огне, чтобы в следующий раз ты сумел поступить иначе. — Ах, блядь… — Жан с силой растер лицо, пытаясь привести себя в чувство и не дать себе расклеиться окончательно. — Ты так сильно нассал мне в уши со всем этим чтением морали, что теперь мои мысли кажутся мне идиотскими и смешными. Гарри ухмыльнулся, понимая, что нужный эффект достигнут. — На это и был расчет. — Он снова ободряюще похлопал Жана по плечу, а затем чисто из вредности провел рукой ниже — по шее и вдоль спины, наслаждаясь чувством тепла под пальцами. — Если ты хочешь быть копом, Жан, тебе придется привыкнуть к тому, что обычно вся наша работа — это полная херотень. Жан вздохнул и прикрыл глаза. Рука Гарри на его спине, шум полицейского участка за дверями их кабинета, резкий гул телефонного звонка, доносившийся до них даже сквозь стены, и уличный шум, что залетал вместе с ветром сквозь приоткрытое окно, — всё казалось одновременно знакомым и незнакомым, как будто жамевю настигло его в самый неподходящий момент. Но, наверно, так было даже лучше — у Жана появилась возможность воспринять старый мир как нечто новое, и в итоге он понял: нет, ничего не изменилось. После смерти одного человека мир не остановился. Даже гибель всего Западного Ревашоля не заставила бы время и людей хоть на мгновение остановить свой бег. — Да, ты прав. Вся наша работа — это полная херотень. Жан встал со стула, а затем, помедлив пару секунд, будто сомневаясь в собственном решении, крепко обнял Гарри, прижимаясь к его широкому горячему телу так тесно, как только мог. Пожалуй, если и было в этом мире что-то более стабильное и бесконечное, чем человеческая глупость, так это человеческая жадность. И сейчас Жан был ужасно жадным до того, чтобы держать Гарри в своих объятиях и чувствовать, как их одежда и кожа трутся друг о друга, а запахи их одеколонов смешиваются между собой. Это странное интимное чувство соприкосновения двух тел приносило Жану долгожданное утешение. Он чувствовал, что больше не один в этом пугающем и жестоком мире, и холод внутри него отступал, сдаваясь под жаром объятий.