Дети тиранов

Время текло устойчиво, словно великая Желтая река, что издревле питала его тело, из вод которой он восстал, сотканный из черной почвы и миллионов душ, давно сгинувших, живых и нерожденных, павших в сражениях на просторах державы, что звалась центром мира. Столетия сменяли друг друга по кругу, словно времена года: за весной следовало лето, как за возвышением – расцвет, а зима сменяла осень, и тогда поднебесное царство погружалось в хаос, в бурю восстаний и войн, зревших незаметно, как подводные течения, но прорывавшихся с неостановимой мощью, словно воды его рек при наводнениях: слепая стихия времени сокрушала в своем водовороте любого, от подлого крестьянина до царского вельможи, троны Сыновей Неба рушились под её напором – пока она не возносила на престол нового императора, что возвращал воды времени в исконное русло, обращая хаос в порядок, призывая из царства мертвых весну. Яо едва ли помнил времена, когда потрясения пригибали его к земле, сковывая его существо кошмаром упадка, когда плоды взращиваемого столетиями процветания увядали, как цветы, сраженные мечом, а уверенность в собственном бессмертии рассеивалась. Он выстоял первое падение, разделенный на три части на полвека, и собравшийся вновь – перевороты и династии сменяли друг друга, волны кочевников наплывали с севера – одна вобрала его в величайшую земную империю; он пережил и её, сбросив правителей-захватчиков. Столетия трудностей закалили его, словно металл; и хоть на сотни миллионов его детей восстания и войны наводили ужас, как на него, когда он был ещё ребенком, омывавшим ноги в водах жемчужных и нефритовых рек, грядущий упадок не вызывал в нём трепета. Одно оставалось неизменным: через что бы ни прошел он, за упадком всегда следовал расцвет. Держава оставалась Центром Мира, неизменно покоряя омывающих её берега варваров, не оружием, так культурой и временем. Поглощая племя за племенем, впитывая влияния извне, перемалывая его, обращая себе на пользу, оставаясь вечной Поднебесной империей. Так было до того, как варвары с обитых железом кораблей не начали рвать его на части. Столп пламени взметнулся в воздухе. Яо встряхнул глубокую сковороду, вбрасывая в неё лапшу, овощи и мясо, сдабривая всё соусом – пламя поутихло, разнося ароматы по кухне квартиры в Шанхае, – пряные, сладкие и острые, наполняющие рот слюной. Дельта Янцзы, впадающая в бескрайнее море, сверкала в лучах летнего солнца: блеск достигал окон высоток на набережной, как и звуки полного жизни многомиллионного города. Яо был занят с самого утра, запекая и вываривая ингредиенты, мясо, овощи и креветки – всё, что требовалось для встречи гостя. Он мог бы заказать всё это, курьер явился бы, нагруженный лапшой чоу-мейн, остро-кислым супом и десятком дымящихся блюд, спустя каких-то двадцать пять минут – но готовка всегда расслабляла его, очищала мысли – он так нуждался в этом в свой единственный выходной. Если Иван принесёт то, что обещал, на сегодня ему ещё хватит впечатлений и трепета. Трепет – вот как можно было описать последние тридцать лет, изменившие его жизнь; яркая вспышка, стремительный, невообразимый рост по сравнению с тем, что ему пришлось дотоле вынести. Сто лет унижений, сто лет крови и нескончаемой боли: на закате очередной династии это было неизбежно. Сколько тягот он пережил, чего только не повидал за две тысячи лет; где другие бесследно сгинули, он восставал, так было и так будет всегда… Но никогда, никогда ещё те, кого он нарёк варварами, не выворачивали его наизнанку, питаясь кровью и телом его людей. Привыкший считать себя центром мира, он не мог защититься, не мог и слова сказать против грохота пушек и крепости пут неравноправных договоров, пока погрязший в роскоши и коррупции двор слепо взирал на мучения миллионов его детей и пока варвары пожинали сладкие плоды его – казавшегося таким глупым, таким прокля́тым теперь! – высокомерия. Дети сгинувшей давно империи, что владычествовала на другом конце света, обрели знания, что сделали их оружие смертоносным, а жажду обогащения неутолимой, – он отринул их, считая себя выше любых варваров, – пока не поплатился закабалением, страданиями и помутневшим от опиума рассудком. Старый дурак. Кухонный топорик застучал по доске, измельчая свинину, – Яо почти закончил. Уже готовые блюда дымились на столе, а закуска не успеет остыть к приходу Ивана. Ничто не длится вечно: династия сгинула в одночасье, погребая за собой тысячелетнюю империю. Вслед судьба принесла ему десятилетия гражданских войн и вторжение, из-за которого шрам на спине не заживал вот уже седьмой десяток лет: разве что терзали его теперь не далекие европейцы, а младший брат, с которым его разделяло лишь одно море. Снова война, напряжение сил – и последний рывок: вместе с властью красных знамён на его землю наконец пришел мир и порядок, наконец-то, его люди наконец-то встали на ноги, теперь всё позади, теперь… БОЛЬ Яо замер, тяжело дыша; на секунду ему показалось, что он заехал ножом по пальцам – но нарезанные соломкой овощи лежали перед ним, не обагренные кровью. Только руки немного подрагивали, а в душе клубился мутный страх. Он мотнул головой, вытер капли пота со лба предплечьем – нужно поторопиться, прежде чем Иван появится на пороге – тот, кто раньше возглавлял этот город, а ныне – и всю его страну, дал Яо непрямой, но понятный намёк: их участившиеся встречи с Иваном были чрезвычайно важны, и ради достижения поставленных партией целей Яо не следовало пренебрегать ни одной из них – особенно теми, что проходили в приватной обстановке, за закрытыми шторами. Ему не требовалось разъяснений, чтобы понять, что имел в виду председатель. Тридцать лет роста привели его к расцвету, что и не снился его древним мыслителям: он перевернул с ног на голову жизнь сотен миллионов вчерашних крестьян, чьи предки веками не видели ничего, кроме рисовых полей, а теперь перебирались в сияющие неоном города, встраиваясь в механизм великой фабрики мира. Побережье поросло небоскребами, что взмывали ввысь, до самых небес, людское море бурлило, компании и фабрики зарождались и цвели на ровном месте – силы наполняли его, словно нескончаемые потоки инвестиций, пьянили ему кровь, он бежал, не обращая внимания на едва заметные (пока что) отголоски боли, вперед и вперед… В эти годы он впервые за долгое время смог наесться. Его нынешний председатель пришел, когда рост, хоть и не так бурно, но ещё кипел в его венах, предложив ему воплощение мечты, желая связать с ним миллиарды людей Евразии, опоясать их единой с ним нитью судьбы. Гигантский транспортный проект ошеломлял своим масштабом, взывая к памяти о путях древности, что соединяли его с сухопутными державами давно ушедших времен, открывая дорогу плодам его земли на далекий запад. Душа горела, памятуя о присущем ему столько сотен лет величии: он вновь мог обрести его, так, как научили его европейские варвары – заполнив рынки своими товарами, оплетая страны и континенты шелковой сетью. Оплетая сетью и его, тонкой и едва зримой: ему стоило многих усилий не дать знать, что он ощутил её чуть заметное давление на своем горле. Возрождение нации – вот что пророчили ему с высоких трибун. Он должен был занять место, что он выстрадал после стольких лет унижений, кровопролития и пахоты до седьмого пота. Потеснить империалистов – но не путём хищнической великодержавности, а взаимовыгодного сотрудничества; но для воплощения своих амбиций ему понадобятся надежные союзники, доступ к энергоресурсам которых не осложнят никакие политические пертурбации, столь свойственные тем, кого он так стремился превзойти… Всего каких-то пару лет – и стремление к сближению со стороны босса Ивана стало ещё сильнее. Они стали регулярно видеться c глазу на глаз после той громкой истории с полуостровом, разведшей его северного соседа с «западными партнёрами» на вполне обозримое будущее: так, ни к чему не обязывающие дружеские встречи – было даже что-то забавное в том, что их отношения настолько улучшились именно тогда, когда они оба отказались от догматов марксизма, а в бытность их приверженности коммунистическому строительству дело дошло до прямого столкновения. Яо неторопливо подбирался к Ивану, оплетая его, сперва недоверчивого, сетями дружелюбия, заполняя вакуум общения (он знал, что в последнее время Ивану его не хватало, а важная связь, казавшаяся нерушимой после стольких испытаний, покрылась трещинами) – на пользу себе, на радость председателю; на всё растущее напряжение западных партнеров – кровь приятно бурлила от мысли, что его действия способны вызвать у них опасение. Яо бросил закатанную в рисовую бумагу смесь овощей со свининой в кипящее в сковороде масло – спринг-роллы зашкварчали, обжариваясь со всех сторон. Активность на внутреннем фронте не отставала от внешнего: возрождение решили начать с избавления от его древнего бича, вычищая коррупционеров на всех уровнях; председатель и подконтрольная ему комиссия трудились не покладая рук, не обходя стороной чиновников на самых высоких уровнях – громкие процессы следовали друг за другом, потрясая своим размахом: ни один расхититель народного достояния не должен был уйти от всевидящего ока компартии, ни один злоумышленник… Комиссия, созданная годом позже, стремилась добиться того же самого – именно тогда в душе поселилось смутное беспокойство, а ощущение тревоги (едва заметное – чтобы почувствовать его, надо было напрячься, словно он ступал по топкому болоту) с каждым годом лишь росло. Чем медленнее становился рост, чем явственнее обнажались перекосы, на которые раньше обращали минимум внимания, пораженные невиданными перспективами, тем сильнее оно растекалось по венам, ввергая в туманный страх. Председатель клялся исправить эти перекосы, сплачивая вокруг себя партию, окружая себя верными сторонниками. Новое время требовало новых решений: ограничение по срокам убрали, дав возможность председателю и дальше уверенно противостоять внешним и внутренним вызовам – это должно было успокаивать, но подобного расклада – возвышения одного человека над всеми остальными, всё более неограниченных полномочий – не было с той самой эпохи… …С той самой эпохи, от (мутных) воспоминаний о которой душу леденил ужас, а сердце охватывала горечь предательства. Тревога становилась всё сильнее, чувство, будто с каждым невидимым движением тонкие нити всё сильнее оплетают его – тоже. Не то чтобы когда-нибудь он не чувствовал их давления: но, ослабленные за последние сорок лет, они, медленно-медленно, начали стягиваться вновь. Вскоре у него появился ещё один повод для встреч с Иваном, тот, о котором председателю рассказывать было необязательно. Когда Яо разложил посуду и еду на столе и уже успел снять фартук, раздался звон дверного звонка.

***

- Его только-только переизбрали, а он мне уже такие сюрпризы откалывает! Иван приехал явно не в настроении – вошел в квартиру насупленный, резкими движениями повесил перекинутый через плечо шарф на крючок, а добравшись до стола, яростно макнул спринг-ролл в одну из расставленных соусниц – он захрустел, когда Иван откусил его и стал перемалывать челюстями. - Я понимаю, были причины. Население стареет, и всё такое – на это нельзя просто закрыть глаза. Но сразу же брать и повышать возраст выхода на пять лет… - Иван поморщился; Яо показалось, что палочки в его руках сейчас треснут. - Ты сам говоришь, это было необходимо. Яо сказал это на путунхуа – он до сих пор не вполне привык, что при разговоре с другими воплощениями можно было говорить на родном языке и его понимали, а некоторые даже сами переходили на него; теперь его учили миллионы по всему миру, как встарь, – радость и гордость переполняли его душу от этого. Иван был одним из лучших, владевших его языком, – поэтому он сразу же метнул в Яо недовольный взгляд. - Он обещал этого не делать. И такое уже не в первый раз, - гневный выпад палочками. – Да, сказали, что пенсии вырастут, да только вот теперь для этого сначала надо будет дожить. Я чувствую, как все раздражены, а не только либералы с интеллигенцией – может, даже будут протесты. Да разве ж только на них посмотрят… - он нахмурил русые брови, шумно выдохнул носом, уводя взгляд в сторону. Они немного помолчали – тишина была заполнена разве что хрустом поедаемых спринг-роллов и пельменей цзяоцзы; от Ивана волнами исходило негодование, такое удивительное для Яо – тот уже давно позабыл, каково это – гневаться на невозможность хоть на что-то повлиять. Постепенно возмущение подуспокоилось: что было тому причиной, пельмени ли, или отходчивость его северного соседа, Яо не знал. - Извини. Я только приехал, а уже гружу своими… проблемами. - Ничего. Временами приятно иметь дело с представителем культуры, где стиль общения настолько прямолинеен. Всегда здорово, когда не надо гадать, что у собеседника на уме, - Яо сделал паузу, пережевывая теплую лапшу в соусе чу хоу. Кто-то вроде Альфреда Джонса не уловил бы сарказма в этих словах, продолжив с аппетитом уплетать пищу, но с Иваном на такое рассчитывать не приходилось: пару мгновений тот снова сверлил его фиолетовым взглядом, пока внезапно не фыркнул и не закатил глаза. - О, теперь не только ты будешь в курсе, что у меня на уме! Потому что буквально только что все мои разговоры по телефону, звонки и трафик… - он прервался, сглатывая лапшу, вновь поморщился. – Ладно, всё, говорил же – хватит обо мне. Яо замер, не донеся пельмень до рта. Слова Ивана напомнили ему кое о чём, что он ему рассказывал пару лет назад – о законопроекте в сфере противодействия терроризму, настолько амбициозном в своем инструментарии, что для его применения в России даже не нашлось оборудования. Тогда Иван смеялся, повествуя о планах своих властей; сейчас же… - Они всё-таки нашли способ? Иван кивнул, тяжело и коротко. Откинулся на стуле, скрестив руки на груди. - Думаю, им помогли твои умельцы. Они же как раз пару лет назад стали очень активно укреплять «сотрудничество по кибербезопасности», помнишь? – Яо кивнул. – Я не знаю подробностей, но судя по некоторым признакам, так оно и есть. Яо призадумался. То, что теперь могли сделать власти Ивана, – получать доступ к записям его звонков и СМС в течение полугода – серьезно ограничивало его, и вряд ли они планировали останавливаться на этом. Это было ожидаемо; но всё-таки – раздражение кольнуло его изнутри – если интернет Ивана станут ограничивать в той же степени, что и у него, ему придется менять свои планы… Зрелище погрузившегося в хандру Ивана отвлекло его. Вряд ли исключительно эти новые порядки могли сделать его таким угрюмым, наверняка было предпринято множество других мер – и вдруг что-то шевельнулось в душе, похожее на свойственную ему заботливость, но не совсем то, а скорее… Он не стал размышлять, подавшись вперед, в направлении собеседника. - Ты же знаешь, полностью перекрыть доступ всё равно невозможно. Даже в случае со мной этого не получилось, а уж куда твоим, как ты выразился, умельцам, до моих. Как гласит древняя китайская мудрость, - он принял серьезный и горделивый вид, как и всегда, когда готовился цитировать что-то из своей культуры. – «И высокая гора не заслонит солнца». Так что вряд ли у тебя начнутся проблемы с памятью, как в прошлый раз. Иван поднял на него взгляд – и Яо, несмотря на всё своё снисходительное мнение о чрезмерной открытости европейцев, не смог различить, что за эмоция читалась в нём. Впрочем, через миг неясность исчезла: Иван покачал головой, грустно усмехнувшись. - Я понимаю. Просто знаешь… Всё это так раздражает. То, что они обращаются со мной, как… - …как с малым ребенком? – тихо произнёс Яо; в голосе его слышалось понимание. И снова взгляд – на сей раз изумленный; Иван пару мгновений ошеломленно смотрел на него, не шевелясь, как вдруг в фиолетовых глазах замерцала теплота, а уголки губ, казалось, едва-едва приподнялись. Скулы едва порозовели. Тот опустил взгляд куда-то на тарелку супа перед ним. Яо не мог не заметить, как атмосфера, совсем немного, но изменилась. Он решил пока никак это не показывать. - Да, именно так. Ладно, - Иван выдохнул, вновь облокачиваясь на стол и подпирая подбородок ладонью. – Осталось всего-то подождать каких-то шесть лет, а кто будет дальше – посмотрим. Выдвигаться на выборы третий раз подряд он не сможет, да и вряд ли за такой срок успеет наворотить чего-то непоправимого, - расслабленное лицо вдруг помрачнело. – А твой, я так понимаю… планирует задержаться на подольше? Яо не спешил с ответом. Медленно прожевал лапшу, что успел зачерпнуть палочками. Разговоры о председателе в последнее время не приносили ему ничего, кроме смутного ощущения себя не в своей тарелке. Ему не было свойственно так запальчиво возмущаться действиям начальства, как это делал Иван (интересно, стал бы он таким же, если бы тогда коммунистическая партия тоже потеряла у него власть? Впрочем, вспоминая происхождение нынешней верхушки Ивана, Яо не был уверен, что отход от власти имел место быть…), ни при посторонних, ни даже мысленно, с самим собой. Однако… было одно преимущество в общении с Иваном – не обязательно было выкладывать ему мысли и чувства прямым текстом, чтобы он понял всё правильно. - Он обещает вывести мою нацию на новую ступень развития. Я чувствую, он стремится… к свершениям и славе председателя Мао. Серьезный, подернутый тревогой взгляд карих глаз – Ивану и правда не пришлось ничего объяснять: он облокотился на стол, придвинув ладонь в направлении Яо. - Что могу сказать, - он невесело хмыкнул. – Как гласит древняя российская мудрость: «живешь в сверхдержаве – сверхдержись». Яо фыркнул, покачав головой, размешал остатки чоу-мейн в миске. - Ты придумал её только что. - Но менее верной она от этого не становится, правда? – Иван улыбнулся одной из своих редких улыбок: широкой и озорной, и Яо обнаружил, что чувство, что он ощутил ранее, усилилось троекратно. – Слуушай, я со своими душевными излияниями совсем забыл сказать, как у тебя всё потрясающе вкусно, - он обвел взглядом стол и остатки еды на своей половине: хрустящие спринг-роллы, уже подостывший, но всё ещё ароматный суп, смешанная с мясом и овощами лапша. – Ты всё это сделал сегодня сам? Даже соусы? - Нет, только не соусы… их я заготовил ещё вчера, - Яо приосанился, самодовольно подмечая, как фиолетовые глаза распахнулись в восхищении. – А вот всё остальное свежее, мясо и креветки только сегодня утром привезли на рынок. Постой, - опасение вдруг шевельнулось в нём. – А пельмени с креветками на твоей тарелке были? Я делал с ними и со свининой, но кажется, не перемешал, и с креветками поставил себе… - Дай попробовать. Яо поддел палочками пельмень, обмакнул в соус, протянул его Ивану – он ожидал, что тот возьмёт его своими палочками, но внезапно Иван подался вперед и мягко взял Яо за запястье – огромная ладонь сомкнулась у основания его тонкой, - направляя руку к своему рту, заглатывая белое тесто в темных блестящих подтеках; на мгновение пересекаясь с Яо взглядом. Чувство, ранее мелькнувшее между ними, разлилось снова, теперь уже заполнив пространство без остатка; Яо чувствовал, как тепло поднималось вверх по руке от того места, где Иван за неё взялся (и не отпускал, пережевывая), как иголочки волнения покалывали его душу. Скользя взглядом по пепельным вихрам, по рельефным мышцам согнутой в локте руки, Яо пришел к понимаю… …Что ему было очень любопытно, куда это заведёт.

***

В последние тридцать лет, когда его экономика росла невиданными темпами, с ним стали обращаться совсем по-другому. Если в древние времена уважали силу, то теперь новой религией человечества стали деньги: перед суммами с многочисленными нолями раскрывались любые двери, а те из воплощений, кто раньше на собраниях провожали его безучастным взглядом, буквально бегали за ним в надежде договориться об инвестициях в его промышленность. Альфред Джонс, совсем юное воплощение, что возвел умение зарабатывать в ранг религии, сделал основой своего общества и оплел сетями своего влияния весь мир, признал его за равного, осыпая зелеными банкнотами и предлагая слияние экономик ради процветания всего человечества, – и хоть столь головокружительный взлет пьянил, одежды сверхдержавы легли на Яо, словно сшитые на заказ, и вновь испытывать ощущение могущества и превосходства оказалось для него столь же естественно, как дышать. Вопреки такому юному, младенческому даже, возрасту, Альфред Джонс обладал деловой хваткой и политическим чутьем, которые, даже несмотря на его столь умилительную веру в идеалы либеральной демократии, делали из него человека, дела с которым было вести одно удовольствие (как минимум до недавних пор) – такие разные, они словно говорили на одном языке, на языке великих держав; Джонс понимал его с полуслова, угадывая мысли, прежде чем он успевал их озвучить. Но некоторые вещи, которые он не стал бы произносить вслух, был способен понять лишь Иван Брагинский. К радости Ивана, Яо мог помочь ему не только обедом после долгой дороги. После трапезы (Яо доел всё до последней крошки) тот протянул ему свой ноутбук, и Яо занялся установкой программы, что помогала обнаруживать подключенную слежку за устройством и опознавать её источник – всё-таки в кибербезопасности у него разбирались не только те, кто работал на компартию. Когда настала очередь Ивана исполнять обещанное, кровь бушевала внутри от волнения, – он сел на диван, скрыл тревогу, сжав ткань брюк на коленях; испустил судорожный выдох. Старый видеопроигрыватель из девяностых был уже заготовлен с самого утра. Они решили, что с видеокассетой будет надежнее, чем с каким-нибудь электронным устройством, а уж тем более с файлом, который можно было передать через сеть. Иван пригнулся почти к самому полу, вставляя кассету в приёмник, сел на диван рядом с Яо, переключая режимы на экране телевизора и настраивая проигрыватель. Шторы были плотно задернуты – из-за них вся комната наполнилась оранжевым светом. Волнение подступило к горлу ещё сильнее, когда на экране появились первые кадры, что Иван кропотливо записывал на плёнку. Огромная площадь перед воротами Запретного города была заполнена людьми. У Яо перехватило дыхание. Человеческое море – молодые, воодушевленные лица, окружившие Памятник народным героям, – с транспарантами, с повязками на лбах, размахивающие знаменами, скандирующие лозунги при свете дня, ночью спящие в палатках. Они полны надежды, надежды, что наполняла их верой в перемены и справедливое будущее, что тогда зажгли слабую искорку в его душе, – судорога прошла сквозь сердце: воспоминания, ранее мутные, словно плохо стертый на доске мел, через разводы которого, приложив усилия, ещё можно было разглядеть очертания иероглифов, постепенно проступали в своей ясности, живые и красочные – тревога завихрилась в душе Яо, с каждым кадром охватывая его всё сильнее. Камера обвела устремленную ввысь статую женщины с факелом. Внезапно на площади – не только лица в гражданском; солдаты в зеленой форме теснят их, но человеческая волна не поддается, оказывая сопротивление. Дурное предчувствие – или дурная память – всплывает в его душе: он знает, что сейчас случится, мутный страх всколыхнулся… Танки на улицах, звуки стрельбы и крики, широкие проспекты, заполненные бегущими людьми – Яо резко прижал ладони ко рту. Дрожь сотрясала всё его тело. Кровь, на проспектах и в больницах, неподвижные, истекающие алым тела, – их торопливо кладут на каталки при велосипедах, уносят с дороги, прочь, от прущих на людей-песчинок танковых колонн. Горящие бронетранспортёры, баррикады из автобусов и грузовиков, сваленные в кучу велосипеды и бездыханные люди на них, крики и стрельба – боль волнами захлестывала Яо, словно черный яд из распоротого шрама, существование которого спрятали так надежно, что он едва о нём помнил, – но боль просачивалась в душу смутной тревогой, взывая к мыслям и чувствам, что останутся в нём навсегда. Колонна танков едет по проспекту, медленно, неостановимо. Камера меняет ракурс, приближая их – выхватывая человека посреди дороги с двумя сумками в руках; колонна останавливается перед ним, замирая в растерянности. Человек не двигается с места. Танк пытается объехать его, но в ответ человек лишь прыгает из стороны в сторону, размахивая сумками, а затем взбирается на корпус, пытаясь достучаться до тех, кто сидит по ту сторону люка. Толком не видно, что происходит, – снимающий слишком далеко – но человек слезает, вроде бы отойдя в сторону, – и снова кидаясь перед танком, как только он приходит в движение… Экран погас, когда резь в сердце стала невыносимой. Яо согнулся, прижимая ладони к глазам, пропуская воздух быстро и поверхностно. Боль и скорбь прорвались, словно река через сломанную плотину, столько лет подавляемые, столько лет стираемые, будто их и не существовало вовсе, - он почти забыл; почти отказался от памяти о тех июньских днях, поглощенный заколачиванием денег, потреблением бесконечного разнообразия товаров, что предлагал ему рынок. Стыд и горечь разъедали ему сердце; лица, полные надежды, сменялись бездыханными телами на улицах, пули, что летели в них, как будто разрывали его самого, – он почувствовал, как слёзы выступили у него на глазах, покатились вниз по щеке… Тяжелая рука легла ему на плечо. Яо убрал ладони от лица. Медленно повернулся, встретившись взглядом с Иваном. Тот сжимал его плечо, аккуратно, но твердо – и смотрел ему прямо в глаза. Русые брови были нахмурены. - Они любили тебя. Неподдельные сочувствие и горечь горели в фиолетовом взоре. Яо просто смотрел на него несколько мгновений. Он не помнил, когда в последний раз его захлестывало столь буйное, столь бушующее море эмоций, – а потому сделал нечто, для себя совсем нехарактерное. Придвинулся к Ивану, взял того за подбородок – и прижался к нему губами. Сначала казалось, будто он целовал каменную статую: Иван не шевелился, не отвечал на уверенные движения его губ – прошло несколько тягучих мгновений, за которые смутная неуверенность успела пустить корни, Яо уже думал отстраниться – как вдруг его мощным движением обхватили за плечи и за талию, прижимая (чересчур крепко), вовлекая в поцелуй: теперь уже он едва успевал отвечать на яростные движения, на проникающий в его рот язык, на ладони… Внутри Ивана что-то словно взорвалось, распустилось с невиданной мощью – он водил руками по его телу, по спине, по талии и ниже, везде, совершенно не заботясь о какой-либо пристойности; где-то на задворках сознания мелькнула мысль – его расчет, что у него давно никого не было, оказался верен – как внезапно Яо обнаружил себя опрокинутым на диван, а Ивана – нависающим над ним со сверкающим голодом фиолетовым взором. Его снова поцеловали, прежде чем он успел опомниться. Большие ладони уже оглаживали его живот и грудь, заставляя испускать судорожные вздохи, разгоняя по телу жар, вытравливая любые связные мысли. Что-то больно врезалось ему в поясницу, какой-то предмет – Яо извернул руку, выдернул пульт из-под себя – он с грохотом ударился о паркет, заставив Ивана вздрогнуть и бросить на него взгляд, оторваться от него на миг – и что-то вдруг изменилось в его глазах. Какая-то нерешительность прорезалась во взоре. Он замер, растерянный, оглядывая Яо, словно его вдруг что-то сдерживало, словно... Яо почувствовал, как в нём вскипает волна раздражения, – какого черта он остановился, после того, как опрокинул его на диван, как какую-нибудь девицу, почти раздел его, после того, как теперь у него в паху всё сводило от возбуждения, – и яростно схватил его за воротник, дергая на себя. - Остановишься – я тебе так суставы повышибаю, что ни один костоправ не поможет, - он почти рычал, лихорадочно расстегивая пуговицы на рубашке, едва не вырывая их, дышал быстро и горячо. Голод в фиолетовых глазах вспыхнул снова – Ивану не было нужды повторять дважды.

***

Некоторое время спустя, когда ясность мысли вернулась к нему, Яо с удивлением для себя обнаружил… …Что он этого не планировал. Он лежал на спине, глядя в потолок, без единого лоскута одежды. На фоне уходящей эйфории боль становилась всё заметнее: Иван, что сейчас обмяк, придавив его своим весом, и дышал ему в шею, словно с цепи сорвался, когда дело дошло до самого тесного контакта, – впрочем, несколько минут назад ему, процарапывающему красные полосы у него на спине и содрогающемуся от сладостных, отчаянно-грубых движений, было совершенно на это наплевать. Нет, он этого совсем не планировал. Их с Иваном сегодняшняя встреча была не первой, на которой воздух между ними оказывался будто заряжен чем-то, и сегодня за обедом стало окончательно ясно, чем именно, – причем им обоим. То, что произошло, не было неожиданностью, ему понравилось, и всё же… Это случилось так быстро – без подготовки, без какого-либо решения… От этого осознания стало не по себе. Ворох смутных чувств уже успел осточертеть ему – он пошевелился, пытаясь встать, но Иван понял его неправильно – и лишь обхватил руками, опуская поцелуй на волосы, – глаза распахнулись – заключая в крепкие объятия, из которых можно было выбраться, лишь выведя обладателя этих объятий из строя. Яо решил попробовать по-другому. - Иван, - он шевельнулся, надавливая на руку. – Пусти, я хочу… - побыть один. – Я хочу сходить в душ. Тот не реагировал несколько мгновений, что, казалось, растянулись в вечность. - А, - объятие ослабло; теперь можно было выползти из-под него, пригладить растрепавшиеся черные пряди. Иван приподнялся – он не смотрел ему в глаза. – Я тогда после тебя пойду… Можно? Яо энергично закивал, торопливо слезая с дивана, скорее направляясь в сторону коридора. Ещё до того, как он вышел из комнаты, чувство стыда охватило его – за то, что сбегает после того, что сам же и начал, оставляя Ивана вот так. Сложно было не заметить, как в воздухе разлилось напряжение, как от Ивана больше не веяло расслабленностью, скорее стеснением и смущением… Яо остановился, не дойдя до двери. Мысль посетила его – это ведь… …Это ведь ему только на пользу. Столь резкий поворот их отношений не принесет ему ничего, кроме многочисленных благ, и личная связь была бы лишь одним из них. Теперь ему не надо будет волноваться, что проблемы с его памятью ухудшатся, если вдруг просмотры видеозаписей сойдут на нет из-за смены политического курса – а с Иваном такое ещё вполне могло произойти: не сейчас, но через какое-то время, учитывая его всё более частые жалобы на начальство – но самое главное… …Самое главное, что тылы его будут закрыты. Что задача, которую возложил на него председатель, будет выполнена с лихвой – и с таким запасом прочности, на который они даже не мечтали замахиваться. Что его амбициозные планы, в которых он представлял себя опоясывающим весь мир, связывающим себя с ним единой нитью судьбы, будут воплощены в реальность – и что теперь он поменяется местами с теми, кто когда-то подчинил его своей воле. Ключ к исполнению его мечты сейчас находился с ним в одной комнате – и надо было быть последним глупцом, чтобы его упустить. - Иван. Он скорее почувствовал, чем увидел, как тот привстал на диване, в замешательстве глядя ему в спину. - Тебе не обязательно меня ждать, - Яо повернул голову – не настолько, чтобы Иван мог видеть его лицо; но достаточно, чтобы краем глаза заметить всклокоченные вихры. Чтобы завладеть его вниманием. – Я думаю… Что оставлю дверь открытой. Он ушел с этими словами, оставив их висеть в воздухе, ощущая напряжение голой кожей, – но теперь вместо дискомфорта оно вызывало лишь предвкушение.

***

У них с Иваном так и не состоялось какого-то знакового Разговора, который обозначил бы новый этап в их отношении друг к другу – но то, что эти отношения начались, не подлежало сомнению. Опыт был для Яо новым, совершенно неожиданным – казалось, за долгие столетия их знакомства, что началось, когда Монголия привёз на встречу к великому хану напуганного, но охваченного каким-то отчаянным упрямством мальчика из далёких славянских земель, за последние годы столь тесного общения, он узнал его, как облупленного – но теперь ему открывались всё новые его грани. Иван прилетал к нему минимум раз в два месяца, гораздо чаще, чем он к нему – как объяснял сам Иван, чем реже он виделся с начальством, тем лучше – поэтому дом постепенно обрастал знаками его присутствия: зубной щеткой и набором сменной одежды, а на столе рядом с чайной заваркой примостились лимон и сахар – чудовищное, по меркам Яо, кощунство – но иначе Иван не мог, потребляя подслащенный напиток в каких-то воистину промышленных масштабах. Тем более, что надо было ему что-то распивать у него дома, пока Яо проводил время на работе с девяти утра до девяти вечера шесть дней в неделю, а то и задерживался, чтобы расправиться с поставленной задачей как можно быстрее и качественнее, после чего сил у него хватало лишь на то, чтобы доползти до порога квартиры, а оттуда – до кровати, и рухнуть на неё к уже дремавшему Ивану: тот подползал к нему, полусонный, и заключал в объятия, шепча ему на ухо, что не следует так упахиваться. Яо никогда не мог понять такого расслабленного отношения к работе (для него оно выражалось чудесным русским словом «распиздяйство») – и почему Иван совершенно не боялся не успеть – но не возражал, когда Иван медвежьей (и теплой) хваткой утягивал его вслед за собой в сон. Однажды, придя домой за полночь, он увидел включенную подсветку под одним из кухонных шкафчиков – а под ним, на столешнице, тарелки с пирожками и борщом – и сердце его сжалось от чувства, что он уже не помнил, когда испытывал. В те вечера или дни, когда сил ему хоть на что-то хватало, они выбирались наружу – в парк или в музей, в кино или в исторические центры их городов – а иногда и не выбирались вовсе, оставаясь дома, чтобы переместиться на простыни гораздо раньше обычного, совсем не для сна. Поначалу Иван действовал в привычном ему стиле, опрокидывая его, обезоруживая страстью; и хоть было бесконечно сладостно отдаться этим ласкам, всё же Яо весьма быстро понял, что сбило его с толку, когда они впервые сблизились там, в его квартире на набережной Янцзы, – он полностью утратил контроль. К тому же, так всё проходило ярко, но быстро. Яо замедлялся нарочно, надавливая ему руками на плечи, заставляя убрать его ладони с его собственных бёдер: двигался неторопливо, вбирая его целиком, от конца до основания, процарапывая ему грудь всякий раз, когда Иван делал попытки ускориться. Прошло совсем немного времени, прежде чем он доводил его до того, чтобы он бессмысленно хватался за подушки и мял сжатыми в кулак руками простыни, горячо дышал и глядел на него умоляющим, восхищенным взглядом – только после этого Яо наконец давал ему то, что он хотел. Языком получалось ещё лучше – движения были ограничены, а порывы приходилось подавлять – Иван прикладывал титанические усилия, чтобы не вцепиться в темные пряди, не довести дело до конца, – власть пьянила, мутила сознание, и Яо не мог погасить темный огонь в груди, когда от движений его губ и бёдер исторгались судорожные стоны и Иван запрокидывал голову, извивался в бессильной жажде. Иногда Иван ещё прибегал к своим прежним приёмам: как-то он вплел ладонь в его волосы и потянул – Яо едва не зашипел, бросив на того яростный, негодующий взгляд. Старые привычки особенно резко проглядывались поначалу, словно все его манеры, все движения были заточены под кого-то другого – более энергичного, светловолосого и гораздо более юного… …Что бросал на Яо такие взгляды на конференциях, будто был готов испепелить его. Яо был бы глупцом, если бы поверил, что дело касалось исключительно торговых пошлин и прав на интеллектуальную собственность. Переход от сотрудничества к противостоянию вырисовывался всё более четко, поначалу приняв формы торгового ущерба на миллиарды долларов, взлихорадив мировые рынки, – одиозный босс Джонса начал выполнять свои предвыборные обещания, наступая на горло своим же промышленникам, но выкручивая руки и ему, всё больше убеждая председателя в верности выбранного им курса. И хоть скоро американцы сдали назад, злость на сдерживание его роста кипела в Яо, бередя ещё не зажившие старые раны: когда их наносили, он был абсолютно бессилен дать отпор угнетателям – теперь же он скорее подомнёт под себя всех, чем вновь даст поставить себя на колени. Один из тех западных варваров теперь шел с ним бок о бок, отринутый своими бывшими империалистическими собратьями – и порой Яо не мог не изумляться извилистым путям истории, что переплетались, образуя причудливые узоры, словно поражающие воображение повороты судьбы. Терзавщие его варвары были для него все на одно лицо: поработители, желавшие тянуть из него все соки ради утоления алчности и амбиций – для него не было разницы между Артуром, сводящим его людей с ума парами наркотических цветов, и Людвигом, что извлекал уголь из его недр для нужд своего флота, – Иван не оставался в стороне, вовремя прибрав к рукам Приморье, истоптав сапогами своих солдат Манчжурию. По поручению его проклятых цинских властителей Яо лавировал между варварами, пытаясь столкнуть их лбами, сохранив тем самым остатки независимости и крохи достоинства. Уже тогда он узнал множество любопытных тонкостей о дьяволах из-за моря – как и о запутанном клубке отношений, что сплетался столетиями. Выяснилось, что громадная империя, раскинувшаяся от Германии до его границ на севере, воспринималась прочими скорее как дикарь, обретший невиданную силу благодаря какой-то чудесной исторической удаче, нежели как их настоящий собрат; и – подумать только – в глазах их был ближе деспотичным империям Азии, чем Европе, чьи воплощения так кичились своей цивилизованностью. Эта же империя надорвалась первой из них, под весом войны и народной ярости, и обратилась в нечто иное – оно приводило вышедших из кровавой бойни европейцев в ужас, а миллионы жителей их колоний обратили к нему свои взоры, воспламенившись великой надеждой – на избавление от заморской кабалы, на свободу и процветание – и Яо не был исключением: сам отец его нации мечтал, чтобы они с Иваном пошли рука об руку к светлому будущему, ведя за собой человечество – Иван пошел ему навстречу уже тогда; и хоть Сунь Ятсену не суждено было дожить до того, как его мечты воплотились в жизнь, за него это сделали те, с кем наследники его партии сражались не на жизнь, а на смерть, придя к власти после долгих лет разрухи и ужаса. Несколько лет бесценной помощи, латания его ран, возведения заводов и предприятий с нуля – и десятилетия разрыва с прогремевшими в итоге оружейными залпами по обеим сторонам границы. Мечты Ивана принести миру свободу разбились о горькую реальность экономического тупика – и хоть многопартийность и свобода печати пришли в его страну вместе с полным рынком западных товаров, прочие едва ли приняли его за своего – слишком плотно приросла маска Другого: по-азиатски жестокого, стихийного и непостижимого, что приходил в экстаз от слепого служения своим всевластным правителям, даже когда те заставляли его истекать кровью и подвергали унижениям. «Он не способен построить демократию», «ему нравится, когда над ним творят насилие, раз он выбирает это снова и снова» - Яо не знал, смирился ли Иван с подобными перешептываниями, с той репутацией, что с приходом его босса лишь укрепилась, – но Иван был способен разделить его боль и тревоги там, где другие лишь сконфуженно хмурились и бросали растерянно-жалостливые взгляды, от которых хотелось поскорее скрыться, а в особо плохие дни – как следует заехать утешителю по затылку. Они продолжили просмотры кассет. Пробелы в памяти постепенно заполнялись, словно теперь он мог видеть сквозь чистое окно, прежде запотевшее и в разводах. Часто после подобного Яо долго не мог прийти в себя и успокаивался, лишь опустив лоб Ивану на шею, чувствуя, как тот гладит его по голове, пропуская пальцы сквозь гладкие пряди. Потоки пугающих фото и видеозаписей разбавлялись изучением способов обхода цензуры – используй Яо обычный ВПН, это могли бы отследить – и народного творчества: сильнее других им запомнился коллаж с колонной огромных желтых уточек перед одиноким бунтарем – особенно Ивану; у него были свои ассоциации с уточками. Во второй половине лета Москва ходила ходуном – недопуски до выборов в дотоле никому не интересный столичный парламент привлекли всеобщее внимание и уличный разгул, коего никто не ожидал – ни Иван, ни его власть предержащие; с протестующими, впрочем, расправились проверенным способом, сдобрив пропаганду бездействия полицейским насилием – но даже подобный всплеск, который при всём желании нельзя было назвать существенным, заметно обеспокоил председателя, в очередной раз напомнив, каким стратегическим кошмаром для их страны обернется изменение внутренней – а вместе с ней и внешней – политики его северного соседа, заставляя и Яо замирать от липкого ужаса. Реальность же ничем не подпитывала его опасений, напротив – в их деловых отношениях царили мир и согласие. Официальные коммюнике сочились благосклонными, почти любовными формулировками, встречи на высшем уровне проходили с завидной регулярностью, заключались контракты и вырисовывались новые перспективы сотрудничества – огромный, многомиллиардный проект магистрального газопровода, питающего из Якутии весь его северо-восточный регион, был запущен с наступлением декабря, соединив по телемосту глав их правительств, открыв «новую веху в их стратегическом взаимодействии». Мероприятие подобной важности не обошлось без их с Иваном присутствия на торжественной церемонии на приграничной компрессорной станции – свидетельство твердого намерения идти рука об руку в сфере энергетики и дальше. Иван пришел бы в бешенство, узнав, по какой дешевке его ресурсы уступают «дорогим восточным партнёрам» – потому начальство прятало от него цифры, как могло, забалтывая красивыми словами о перспективах газификации региона – Яо, заткнув неприятно зудящее чувство в груди, решил, что не станет им мешать. Иван должен оставаться с ним любой ценой – иначе конец всем его планам; иначе мечту его можно будет похоронить, иначе он будет окружен со всех сторон, его снова сомнут и растопчут… - Яо встряхивал головой, сбрасывая наводящие ужас мысли. А значит, всё должно идти так, как идёт сейчас. Для Ивана «сейчас» растянулось на два десятка лет, за которые правительство Яо успело добиться множества послаблений и налоговых льгот – и планировало добиваться и больше: благо, обратная дорога на Запад становилась для Ивана всё призрачнее с каждым годом, толкая его в совсем другую сторону. Яо не знал, замечал ли Иван собственное ослабление: он никогда не признавался ему в чем-то подобном, возможно, не желая делиться столь личными переживаниями; возможно, он и сам был рад обманываться, не в силах позабыть, каково это – быть сверхдержавой, отпустить это пьянящее чувство, из последних сил удерживая его кончиками пальцев. Возможно, дело в том, что во время их встреч они были слишком заняты другими, гораздо более волнующими вещами – Иван выглядел слишком умиротворенным, слишком счастливым рядом с ним, чтобы говорить о таком, – Яо замечал за собой, что дрожь пробегала от взгляда фиолетовых глаз, от теплоты рук и горячего шепота у самой шеи – отчего-то после этого терзания насчет того, что он умалчивал, становились сильнее. Старый, сентиментальный дурак. Он старался выкинуть из головы подобные сомнения: на работе – потому что работал, в выходные – потому что не было никакого желания портить себе крохи свободного времени. Вот и сейчас, по приезде вечером в отель ближайшего от компрессорной станции Благовещенска, хотелось не раздираться чувствами, а совсем другого: наслаждаться пейзажем в окне (высотки Хэйхэ на той стороне Амура горели яркими огнями в зимней вечерней тьме), отогреваться после мороза, плавя друг друга теплотой своих тел, отвлекаясь от забот и тревог – видели небеса, ему было от чего отвлекаться. Шею, что Иван щекотал согревающим дыханием, оставляя поцелуи, всё туже опутывала алая нить. Беспокойство усиливалось, как бы он ни пытался забыться в работе. В последнее время находиться рядом с председателем стало ещё тяжелее. Качества, которые когда-то привлекли его в нём – властность, упрямство, твердость в достижении цели – теперь вызывали тревогу всякий раз, когда они оказывались наедине, а непроницаемость лишь подпитывала её, заставляя прилагать всё больше усилий, чтобы держать лицо нейтральным – умение, которое он не практиковал уже сорок лет. Невольные ассоциации совсем не делали ему легче – но всё в жизни и риторике его нынешнего лидера словно возвращало его в те времена. Красный принц, насильно выдернутый из комфортной жизни семьи партийной элиты, проведший юношество в пещере, на кровати, кишащей паразитами, – теперь он подавал годы опалы своего отца как время, что научило его труду и дисциплине, сблизило с простым народом – а незаметное, но методичное продвижение по партийной лестнице вызывало восхищение его настойчивостью. Яо мог разглядеть нечто большее сквозь туман из восторженных статей и восхваляющих репортажей: измазанного землёй и измученного трудом юношу, что сверлил взглядом потолок в темном каменном мешке, раз и навсегда принимающего решение, – оказаться так высоко, чтобы больше никто не столкнул его вниз. Это было то, чем личность председателя так влекла его – тоже упавшего на самое дно и восставшего из пепла. От слов о великой китайской нации, что так долго страдала под гнетом поработителей, но теперь с гордостью займет надлежащее ей место, сладкий трепет наполнял его душу – и правда: разве он не достоин? Разве люди его не заслужили, не достаточно выстрадали? Юношу из пещеры теперь было не достать, он забрался на вершину скалы – и с яростью сбрасывал с подножья кого угодно, кто хоть краем глаза взглянул в его сторону. Ему, скованному в мире реальном, вязали запястья в мире цифровом. Чем больше ему вещали об обретенной в борьбе свободе, тем больше казалось, что он был под надзором, везде, даже у себя дома. Пристрастие к заядлому курению не спасало, несмотря на то, что теперь он выкуривал по пачке в день. Зарубежный смартфон со всеми возможными защитными программами, который Иван передал ему, для перестраховки заказав из Казахстана вместе с сим-картой, даже в выключенном состоянии был источником постоянной тревоги – ему чудилось, что председатель способен узнать о его наличии, просто взглянув ему в глаза. Упорный и последовательный, с недавних пор этот человек стал казаться Яо всесильным. Воспоминания шли на ум – те, о которых он предпочел бы забыть – о прошлом, когда беспомощность пригибала его к земле страшным грузом, и он не мог и взгляда гневного бросить в сторону того, другого, без того, чтобы десять тысяч игл не пронзили его кости, разрывая от чудовищной боли. Почти такой же чудовищной, как… Яо сморщился, заворочался на смятых простынях. При свете дня он ещё мог выбирать, чем занять свою голову, – и то, что он так отчаянно гнал прочь, возвращалось ночью. Хаос в городах, крики, шествия и буйства – сотни тысяч молодых людей заполнили улицы: огонь революции пылал в их сердцах, питаемый жгучей верностью председателю – пламя, пламя, алое, куда ни посмотри: оно пожирало на своём пути всё – людей и древние статуи, останки императоров и свитки, выжигая дотла всё, что было поражено буржуазной отравой, всё, что пришло из мира старого, прогнившего, всё, что мешало приходу новой зари. Проклятые реакционеры, что так тряслись над бесполезной древней рухлядью, обратились в пепел вместе с ней, истыканные ножами, изрешеченные пулями красной гвардии – очищающая стихия пожирала его страну, его душу, заливая внутренности жидким багрянцем. Само будущее объявило войну прошлому, всем отжившим и дряхлым идеям, всем людишкам – нет, грязным крысам – что так лелеяли старую культуру и мечты о хрущевской ревизии, что посмели мерзкой жизнью своей бросить вызов великому Мао. Все изменники должны быть уничтожены, все, кто хоть на миг усомнился в его величии – преданы огню. Яо, что с тобой? Он ездил по стране с партийной оппозицией, отменяя все начинания Мао, – где же была его верность? Разве мог быть верным тот, кто мечтал о реставрации? О нет, только не он, ведь он и есть порождение ветхих времен; тот, кто за две тысячи лет впитал в себя обветшалую дрянь всех сортов и расцветок, тот, от кого так и смердит разлагающей скверной… Старый хлам, что должен обратиться в пепел. Председатель выкинул его из окна прямо в толпу молодняка с красными повязками на предплечьях. Яо! Им было мало забить его красной книжицей. Им было мало сломать ему ноги. Им было мало выколоть ему глаза и изрезать всё тело – всякий раз, когда он возрождался, за него брались снова, раздирая и терзая, вытравливая гнилостный яд. Он отбивался изо всех сил, ужас резал ему сердце, собственные вопли застряли в ушах – искусный воитель в прошлом, он не мог совладать даже с одним из них: то были не гвардейцы, а воля самого Мао, его рвали на части, и он мог лишь метаться из стороны в сторону, надрывать горло… ЯО, ПРОСНИСЬ! Его встряхнуло – и Яо открыл глаза, вынырнув из кошмара; Иван навис над ним, золотой в свете ночника, схватив его за плечи, сверля взбудораженным взглядом. - Яо, что с тобой? Мир вокруг обретал очертания: словно сквозь туман проступали сизые стены и потолок гостиничного номера, перед ним – уже не пламенеющие лица взбешенной толпы, а Иван; его губы шевелились, кажется, он сказал что-то, что-то про его крики, про то, что он метался и махал руками, сам не свой от тревоги, страха и… И вдруг что-то внутри сломалось, словно слабенький прутик под весом стотысячного груза, – и слезы прорвались наружу вместе с рыданиями; неостановимая, сметающая всё на своём пути волна выплескивалась наружу, когда он повернулся набок в сторону Ивана, закрыв лицо ладонями, что лишь едва приглушали завывания. Иван сгреб его в охапку, прижимая к себе – Яо вцепился в него, обхватил руками шею, тот шептал что-то успокаивающее, гладил спину и волосы. Яо не разбирал слов, припал к нему в дикой надежде схватиться за соломинку, чтобы яростный поток не снёс его, не утопил в своей свирепой буре; два человека до сих пор сменялись у него перед глазами, одно лицо перетекало в другое, ужасы прошлого мешались с кошмарами ещё не наступившего – он не помнил, когда рыдал так в последний раз, не помнил, когда рыдал так при ком-то – но сейчас ему было на это совершенно плевать, всё внутри звенело и трещало, его крики ещё стояли в его ушах, мешаясь с плачем. Его гладили, обнимали и качали на руках, поили чем-то, что по запаху напоминало валерьянку, и так несколько раз: он плохо помнил, как слова пробивались сквозь потоки рыданий, когда он пытался рассказать Ивану, что стряслось – получалось неважно: новые волны боли то и дело обрушивались на него, почему, за что, почему из всех людей именно он… - но тот, кажется, всё равно разобрал, опустив ему руку на талию, а вторую – на макушку, прижал его, словно спрятал, от всего на свете – Яо пропитывал слезами впадину меж его плечом и шеей. Наконец буря утихла, оставив после себя бессильный штиль. Хотелось лежать и не двигаться, все силы и эмоции будто выкачали – но внезапно Иван встал с кровати и вернулся к нему, протягивая его же собственные вещи, в ответ на недоуменный взгляд бросив фразу «пойдем прогуляемся». Куда-то идти совсем не хотелось, но спорить хотелось ещё меньше – он послушно взял одежду у Ивана из рук, принялся отстраненно натягивать на себя свитер. Мороз покалывал его лицо, пока они брели по набережной, взявшись за руки – Яо, закутавшись в шарф и натянув капюшон, Иван, налегке и даже без шапки. Несколько стаканов успокоительного давали о себе знать – всё вокруг казалось далёким, а внутри все эмоции кончились, оставив после себя иссушенную пустыню и какой-то тупой покой – впрочем, холодный воздух постепенно оживлял его, заставляя вновь чувствовать краски окружающего мира. Из звуков – лишь шуршание их подошв по заснеженной мостовой; город спал в столь поздний час – казалось, на много-много километров они были совсем одни. Далёкая ротонда становилась всё ближе – и вот они уже стояли среди колонн из светло-серого камня, подпирающих полупрозрачную крышу. Яо обвел медленным взглядом колонны, а за ними – набережную и покрытую льдом реку, что тянулись в обе стороны от них, на сияющие здания за ней, и произнёс, впервые с тех пор, как они вышли на воздух: - Красиво. Иван кивнул, повторил движение его головы. - Да, здесь похорошело. Много всего на набережной появилось, интересностей всяких. Вон там вот, - Иван указал подбородком вперед. – Скульптурная скамейка с котом, птицей и собакой, - вдруг он повернул голову в сторону Яо, в глазах блеснуло озорство. – Их специально поставили так, чтобы туристы фотографировали город, а не только Амур и Китай. Что-то шевельнулось, теплое и игристое – Яо вдруг осознал, что его губы растянулись в улыбке, а из груди вырвался тихий смешок. Высотки на той стороне реки сияли неоном, синим, желтым, а больше всего – красным; иллюминация высвечивала огромные иероглифы во весь рост зданий. Вид и правда был достоин фото в соцсетях. Откуда Ивану было знать, что за высотками гнездилась деревянная застройка. Горькая усмешка, не видная снаружи – вторая экономика мира, что замахнулась на господство, ревела белугой, словно ребенок, отлупленный отцовским ремнём. Он вздохнул. Какая до тошноты меткая аналогия. Захотелось курить – как обычно. Он вынул из кармана красный коробок, предложил Ивану – тот с кивком взял сигарету. Яо щелкнул зажигалкой – они поднесли их к огню, соприкоснулись кончиками – почти поцелуй. - Со мной раньше такого не случалось, - затяжка и медленный выдох. – Мне кажется… это из-за кассет, что мы смотрим. - Ты думаешь? – Иван нахмурился, выпуская табачный дым в студёный воздух. - Похоже на то. Чем дальше я смотрю, тем яснее у меня память. Вот и вспоминается всё – даже то, чего я бы не хотел. Если не так, то почему ещё. - Если хочешь, можем прекратить всё это, - неожиданно серьезно заявил Иван. – Тридцать лет назад, когда у меня заговорили в открытую, навалилось… всякое. За все семьдесят лет. Тяжело переживать это, даже если уверен, что ничего никогда не повторится. А если не уверен – и подавно. Яо погрузился в мысли, всерьез размышляя над его словами. На ум внезапно пришел Им Хён Су, что сознательно отказывался от любой альтернативной информации, даже когда был относительно свободен в гостях у Яо – возможно, всё и правда объяснялось именно этим. Горечь пронзила его душу при мысли о замкнутом младшем брате, что общался почти что лишь с ним одним – и о том, что с ним станет, если он узнает, как всё обстоит на самом деле. Соблазн просто взять и прекратить себя мучить был воистину сладок – снять с себя тяжкий груз, что невозможно облегчить… Сию же секунду перед глазами встали танковая колонна, бегущие люди и холодные, окровавленные тела на поваленных велосипедах – и Яо уже знал, каков будет его ответ. - Нет, - он покачал головой, в очередной раз выпустив дым. – К тому же, все эти мои ощущения никуда не денутся. - …И тебя будет разрывать от любопытства при мысли, а что же там было такого, что ты забыл. - Ну или это. И тогда бы я пришел к тебе снова. Воспоминания пробивались сквозь зимнюю тишь – воспоминания о до краёв полных вины всхлипах «они погибли, я забыл их, я их просто забыл» и утешительном, ласковом шелесте «ты не виноват» над самым его ухом – снова больно: и вместе с тем отчего-то щемяще. Он бы действительно пришел к нему вновь. Яо сплел свои пальцы с ладонью, обернутой в черную перчатку. Иван повернулся к нему, уголки его рта были едва-едва приподняты. Обернул руку Яо через плечо, а тот обвил своей его талию – так они и стояли, Яо, уткнувшись щекой в холодное пальто, Иван – опершись подбородком о его капюшон, зажав сигареты между пальцами. - Всё это когда-нибудь пройдёт, - Яо выдохнул в ткань напротив. – Кому как не нам знать об этом. Иван усмехнулся, и усмешка отчего-то была горькой. - Скажешь тоже. Мне иногда думается, что дерьмо, в которое я вляпался, не кончится никогда, что бы я ни делал, – порой так накатывает, хочется просто взять и повеситься. Яо в изумлении вскинул голову, не веря своим ушам. Иван вопросительно повел бровями, наблюдая такую реакцию. - И это говорит один из самых строптивых людей на моём веку! - Мало кто думает обо мне так, как ты, - Иван ухмыльнулся, изломанно и скорбно. – Иногда бывают дни, когда просто жить уже ощущается как подвиг, не то что бунтовать. Яо опустил взгляд, вновь прижался к нему. То, о чём сказал Иван, он испытывал в жизни, и не раз – столько раз хотелось ему умереть. Перестать сопротивляться, раствориться, распасться на миллион разных душ и впитаться в землю, чтобы отдать воспоминания тем, кто придёт после него – что-то вроде перерождения для воплощений: в каком-то смысле уйти насовсем было для них невозможно… Вот только тогда это был бы уже не он. - А знаешь, - он выдохнул, глядя вдаль, не на высотки Хэйхэ, а на то, что раскинулось за ними, на громадное пространство из сотен миллионов душ, живущих и любящих, смеющихся и плачущих, уходящих спать и начинающих новый день. Глядел на себя самого. – Может, иногда это и правда так. Когда живешь – и этим уже сопротивляешься. - Разве это не всё равно что бездействие? - Возможно… Но в итоге они лежат в могиле, а мы живы. Так? Яо чувствовал, как почва постепенно обреталась у него под ногами, как барахтающееся в беспомощности сознание чуть-чуть, но обретало опору, склеивая его разбитые нервы по кусочкам. Иван не ответил ему ничего – и в этом молчании Яо почти слышал, как он напряженно размышлял о чём-то, ведомом только ему самому. Ладонь медленно водила по его лопаткам, ощутимая даже сквозь куртку. - Яо, - голос тихий, как шелест ветра. – Скажи… ты тосковал по Мао, когда он умер? У него перехватило дыхание. Мысленно возвращаться в сон (да и в прошлое) было боязно, но теперь ему хотя бы было, на что опереться, хоть опора эта и напоминала тонкий лёд посреди раскинувшейся перед ними реки: чуть сильнее надавишь – и провалишься в леденящие воды. И то, о чём он думал, не делало её крепче: пламенный лидер партизанского движения, что воскресил из пепла армию и спас его от погибельного вторжения, основал его государство и принёс мир на его землю – не было ещё человека, на которого Яо глядел с большей преданностью и надеждой… …Что сменились страданием, когда тот заморил его голодом и вверг молодежь в разгул насилия. Лёд потрескался – в горле встал ком. - Я рыдал три дня, - произнёс он сдавленным голосом. Иван продолжал задумчиво гладить его по спине, пока Яо опустил лоб Ивану на грудь, а слёзы катились у него по щекам. Бури, что бушевала час назад внутри него, уже не было – горе выливалось наружу скорбным, горьким дождём. Сквозь тихие всхлипы он услышал столь же тихое: - Как-то раз Сталин заставил меня смотреть, как чекисты пытали попавших под следствие, - выдох с дрожью в конце. – И я ничего не мог сделать.

***

Остаток ночи они провели в номере, согревая друг другу души вместе с телами. Яо сжимал и разжимал простыни, горячо выдыхая, когда губы Ивана касались шрама на спине, так нежно, словно тот боялся, что надави он чуть сильнее – и Яо рассыплется тысячью пионовых лепестков. Вся спина его расцветилась невидимыми следами теплых поцелуев, он гнулся навстречу большим ладоням – Иван пошел до конца, вжимая его в простыни, медленно раскачивая на волнах ласки, согревая изгиб его шеи своим дыханием. Яо плыл вслед за ним, ловил воздух от нежности, оттого, что спина его жалась так плотно к нему, полностью отдавшись потоку, схватился за руку его – за единственную в мире опору. Он сомкнул глаза, когда первые лучи солнца прорезали зимнее небо, окутанный туманной, сладкой дымкой, что заволокла собой слёзы и боль.

***

Декабрь в этом году выдался непростым – впрочем, как и всегда. Водоворот рутины захватил его, занимая с раннего утра до позднего вечера – его график оставался прежним, плотным и безостановочным, – словно упрямый бегун, Яо намертво вгрызался в поставленные перед ним задачи – мало что изменилось в этом отношении. Надвигающаяся череда праздников – сперва европейский Новый год, а затем и главный, его собственный – лишь подгоняли его, и он давил в себе тревогу, этого противного комара, что жужжал над ухом: не отстать от графика, успеть, надо успеть, числа, отмеченные красным в календаре, висели над ним, словно дамоклов меч – как вообще так получилось, что к концу года скопилось столько незаконченных дел – и это притом, что за всё время он не взял ни одного отгула?.. Расправиться с делами, доковылять до квартиры, рухнуть в под одеяло – из этого состояли будни Яо; первую половину дня в выходной он просто лежал на кровати, глядя в потолок, двигаясь только тогда, когда надо было поджечь сигарету; вторую же проводил за стиркой и готовкой: вся следующая неделя была расписана у него по часам, места для работы ещё и по дому совершенно не оставалось. Я отдохну в январе – такие мысли крутились у Яо, пока он разливал черпаком суп по контейнерам; воображаемые картины усеянных алыми фонарями и запруженных праздничными толпами улиц придавали ему сил. Размашистый, сверкающий фейерверками и красно-желтыми драконами праздник принято было отмечать с семьей – и мысль о том, что следующий Новый год он встретит в одиночестве, вгоняла в дополнительный стресс: в этом году Кику, Ка Лун и Сяо Мэй вряд ли появятся у него на пороге. Что до Им Хён Су, то легче было достать его с обратной стороны Луны, чем из-под железной хватки его начальства, которое, к тому же, теперь тоже смотрело косо на их встречи – и при мыслях о компании, с которой можно пускать по земле фейерверки, на ум внезапно пришел Иван. Яо вздрогнул, чуть не расплескав содержимое черпака. Уход в работу был нужен ему не только ради самой работы – но и чтобы чувства, от которых он бежал так стремительно, не настигли его. Ночь в Благовещенске сияла в его воспоминаниях, словно блеск драгоценного камня. Нечто новое, трепетное и едва заметное, затеплилось между ними тогда – и Яо бы списал это на чувствительность после такой несвойственной ему истерики, если бы этот огонёк не преследовал его и дома, сверкая тихим, но таким стойким пламенем, от которого было ни спрятаться, ни скрыться. Он вспыхивал каждый раз, когда в мессенджер приходило неожиданное сообщение – Ивана тоже завалили работой под конец года, так что с регулярными встречами пришлось повременить. В последнее время таких сообщений становилось всё больше, с нежными глупостями, и Яо снисходительно качал головой, глядя на кириллические буквы – какой же впечатлительный юнец, стоило только проявить с ним немного ласки… – и тяжко вздыхал, осознавая, что оказался не меньшим глупцом, раз уголки его губ приподнимались в легком, как шампанское, волнении, всякий раз, стоило уведомлению озарить экран смартфона. Тяжелый выдох сигаретного дыма – он совсем не ждал, что его решение подправить память приведёт к такому. Если раньше терзания совести удавалось заглушить, то теперь они преследовали Яо по пятам. Было бы наивно думать, что иллюзии насчет заверений его руководства в «вечной дружбе» продержатся ещё хоть десяток лет – ещё наивнее полагать, что Иван сочтет его непричастным. Он всё-таки родился не вчера – как бы Яо ни казалось иногда, что так оно и было. Отступиться от своих целей было попросту немыслимо, да и как, если он уже зашел так далеко – а затем лицо Ивана вставало перед мысленным взором: глаза, мягко сияющие фиолетом, улыбка, тепло объятий, где тогда было так безопасно – всё это грело его изнутри. Всё это скручивало душу тугим узлом. И речи быть не могло о том, чтобы сдать назад: он бы не смог, даже если бы захотел, от умалчивания Ивану от самого себя становилось тошно, и тогда Яо уцепился за такую наивную, но такую спасительную мысль – его единственный выход в том, чтобы всё замерло в том положении, какое сложилось сейчас. Даже если произойдёт нечто, что заставит Ивана вновь развернуться на Запад, он не дурак, чтобы развязывать на Востоке конфронтацию – почва для сотрудничества заложена миллиардными контрактами и ворохами договоров – да и их собственные встречи, что завели Яо в такой мучительный тупик, попридержали бы Ивана оттого, чтобы рвать все связи. Никто не сказал, что внутренние изменения обязательно обернутся полным расколом – а значит, все его амбиции по достижению вершины скалы ещё могут воплотиться в жизнь без того, чтобы молчать и изворачиваться – главное, чтобы Иван сам не позволил морочить себе голову: ведь самое важное, без чего планы начальства Яо не имели никакой возможности исполниться – это отпор с обратной стороны. Тогда он получит всё, что он хочет, – и тогда всё будет хорошо. С этими мыслями Яо, измотанный после очередной трудовой смены, набирал сообщение «Приезжай ко мне на Праздник весны, я хочу тебя видеть». Радостный ответ пришел незамедлительно – даже несмотря на то, что рабочий день в часовом поясе Ивана ещё не закончился. Совесть удалось на какое-то время успокоить – по крайней мере, болезненные мысли больше не тревожили его – и он вновь погрузился в рутину, расправляясь с задачами пуще прежнего. Всякий раз, когда усталость была близка к тому, чтобы взять верх, мысли об отдыхе и о долгожданной встрече в январе добавляли ему сил, чтобы завершить всё ровно в срок, несмотря на то, что кабинет его весь пропах дымом от «жонхуа». Изнеможение копилось, он не обращал на него внимания – уже конец декабря, остался всего месяц – как не обращал внимания и на ломоту в конечностях, и на отчего-то будто потяжелевшую на килограмм голову: лишь спустя неделю удосужился измерить температуру, с удивлением обнаружив, что её рост ему не померещился. На следующее утро он одевался на работу с недовольным ворчанием. Ему не впервой приходилось переносить простуду на ногах, но уже долгое время болезнь не совпадала с переутомлением. Что ж, придется ещё немного напрячься, не проблема: закинувшись аспирином, он исправно ходил в здание Госсовета и перемещался между ведомствами, мысленно закрывая глаза на обеспокоенные взгляды функционеров и секретарей, иногда порой ночуя в кабинете на диване, чтобы не тратить зря время и силы. Он продержался неделю в подобном режиме: температура не уходила, к ней добавился заложенный нос, настолько, что кофе и еда потеряли запахи, – но гордость брала его за то, что он не отставал от графика, уже наступил январь, всё шло по плану, он успеет… …До тех пор, пока не рухнул, сотрясаемый кашлем – документы зашелестели, рассыпаясь по коридору – и не потерял сознание. Последними звуками, что он услышал, до того, как мир погрузился в черноту, были тревожные выкрики и топот бегущих к нему ног.

***

Очнувшись, Яо не сразу распознал, где находится. Первым, что он ощутил даже прежде, чем открыл глаза, была боль. Мигрень и больное горло оказались не единственной его проблемой: мышцы ломило так, что хотелось лежать и не двигаться – необычайная слабость охватила его, какой он не помнил уже давно – он всё же поднялся, несмотря на ломоту. Помещение выглядело, как обычная больничная палата: белые стены, кровать, рядом с ней – тумба. Белая пижама была надета на нём вместо офисного костюма. Яо чувствовал, что он находится в Пекине, но где именно, оставалось неясно: из окна был виден лишь внутренний двор больницы, а в палате он лежал в гордом одиночестве, и спросить было совсем не у кого. Яо встал на пол, просунул ноги в заботливо приготовленные кем-то тапочки: прошаркал к двери, прижав ладонь ко лбу, и нажал на ручку. Дверь была заперта снаружи. Из палаты в коридор можно было заглянуть через большой застекленный проем в стене – прошло совсем немного времени, прежде чем мимо него быстрой походкой пронеслась фигура в белом костюме, что напоминал противочумный; замешательство охватило Яо – он чуть не забыл постучать по стеклу, привлекая к себе внимание. Медик едва не запутался в собственных ногах, стремительно разворачиваясь на звук – брови за защитными очками взлетели вверх при виде него, но вместо того, чтобы зайти к нему и прояснить ситуацию, тот поспешно зашагал прочь, уже в другую сторону, оставляя Яо в ещё большей растерянности. Не прошло много времени, прежде чем дверь всё-таки открылась. В палату вошел другой врач, в таком же защитном костюме – информации наконец прибавилось, но легче ему от этого не стало. То, что Яо ощущал в течение последних дней – не обычный сезонный грипп и не простуда, а новый, малоисследованный тип коронавируса, обнаруженный уже у нескольких десятков пациентов. Было пока неясно, способен ли вирус передаваться от человека к человеку, – но во избежание рисков начальство решило, что какое-то время Яо следует провести в больнице. Личные вещи из его кейса ему передали после дезинфекции – но смартфона среди них не оказалось. Прошло несколько тягучих, как смола, дней, в которые мир Яо ограничивался пространством больничной палаты. Несколько раз в день с него снимали показатели – температура, сатурация крови и прочее – после чего уходили, и даже краткие расспросы не добавляли никаких новых сведений к тому, что он и так уже знал – или чувствовал, глядя в потолок, ощущая, как медленно, но верно в одной из центральных провинций происходило нечто… что примет самые масштабные последствия. Нечто, что он всегда чувствовал на пороге эпидемии – но теперь ощущения доходили до него словно сквозь слой ваты. Замечая, как по его телу расползается хворь, как становится трудно дышать, но не ему, а сотням других, Яо приходил к неумолимому выводу: в сети находилось что-то такое, о чём вышестоящие не хотели бы, чтобы он узнал. Или же – что более вероятно – не хотели бы, чтобы он сообщал. Двадцатого числа ему всё-таки предоставили смартфон, предупредив, что председатель хотел бы немедленно поговорить с ним по видеосвязи. Яо не стал терять времени, запуская «WeChat Work», ему нужны были хоть какие-то сведения – может, девайс потом отберут – и через несколько секунд связь с боссом была установлена. Тот поинтересовался его здоровьем – после чего сообщил, что ситуация с вирусом серьёзная, и пообещал принять все возможные меры, ведь жизни и здоровье людей были самым главным приоритетом. Яо благодарно кивал, старательно делая вид, что вся эта словесная мишура имела значение, и едва не выдал свои соображения (болезнь и впрямь подкосила его навыки), чересчур поспешно поинтересовавшись, что врачи говорили насчет даты его выписки – в скором ли времени он сможет лечиться на дому? На какие-то мгновения лицо председателя стало непроницаемым – затем тот сообщил уверенным голосом, стараясь вложить отеческие интонации: - Пока нельзя сказать точно – станет яснее, когда мы возьмём распространение вируса под контроль. Могу заверить, что это произойдет в самом скором времени и с помощью самых серьёзных мер. А пока вам лучше оставаться в больнице – там вы сможете получить надлежащий уход. Видеозвонок завершился, оставив Яо наедине с разрастающейся тревогой – всё обстояло гораздо серьёзнее, чем он думал. Не прошло много времени, прежде чем его опасения подтвердились. Слабость и ломота никуда не исчезали, более того – усиливались, даже простое сидение на кровати требовало напряжения воли. Да мало того, что сидеть – просто думать было непосильной задачей: мозг будто размазывали в кашу лопаточкой, так, что Яо даже толком не мог извлечь пользу из своего незапланированного отпуска и почитать что-нибудь – совсем иная картина, чем при простом воспалении легких. Сама болезнь протекала до ужаса странно: в какие-то моменты Яо чувствовал, что уже почти встал на ноги и мог пройтись по палате без идущей кругом головы – но на следующий день он сваливался, обессиленный и изможденный, глаза его слезились, а кашель было ничем не сдержать. От вареных яиц почему-то несло мертвечиной, а от запаха курицы его чуть не стошнило (доктора с любопытством отметили этот эффект), но хуже всего отдавались вовсе не его собственные переживания – а ощущения десятков тысяч других, их страх, их слабость, их угасающее дыхание. Их горе от нежданных смертей. В самые худшие дни, когда его лёгкие горели и становилось нечем дышать, Яо подключали к аппарату искусственной вентиляции – но и это не помогало: боль и подавленность, нервозность, сдобренные (всеобщей) тотальной изоляцией разъедали сознание; с каждым днём их давление нарастало. В моменты ясности он отвечал на бесконечный поток сообщений – смартфон ему всё-таки оставили, о чём он успел пожалеть несколько раз, когда просыпался от бесконечного потока уведомлений. Ви-чат разрывался от сообщений: воплощения желали ему скорейшего выздоровления (некоторые – с плохо скрываемым раздражением из-за экономического спада и всего спектра последствий), но чаще всего спрашивали про симптомы и течение болезни в судорожных попытках приметить её наступление у себя – в феврале случаи заражения всё активнее обнаруживали в других странах, хоть у них эпидемия пока не разрослась до таких масштабов – впрочем, всё к тому и шло, границы оперативно закрывались. Яо отвечал на вопросы каждого, не в силах отказаться от возможности раздавать советы, в конце концов устав и записав видео с ответами на частые вопросы – стоило ему загрузить его в чат, оно исчезло моментально. Несколько секунд Яо смотрел в экран, холодея. Затем записал аудио – намёк понят. Ему не хватало общения с Иваном в эти дни. Конечно же, из приложения он никуда не выходил, но писать в ви-чат нечто по-настоящему важное было равносильно тому, как если бы он подошёл к председателю и просто показал ему их переписку, – смартфон с зарубежной сим-картой, через который они общались, лежал дома, в тайнике под половицей. Помимо регулярных вопросов о самочувствии (в ответ на которые Яо старался не проронить ничего лишнего) единственным значимым обменом репликами между ними стал тот раз, когда Яо пожалел, что поездка Ивана на Праздник весны сорвалась, как и сам, в общем-то, Праздник весны; и слова «Ничего. Поправляйся, журавлик» совсем не сделали ему легче. Яо со вздохом приложился лбом к экрану. Внутри что-то дрожало, и совсем не от хвори. И как его только угораздило. Время текло медленно, как патока, но с наступлением марта болезнь как будто бы отступила – и вскоре врачи сообщили, что он может ехать домой. Машина, обеспеченная правительством, подъехала прямо к центральному входу больницы – Яо сел в неё, унося за собой то немногое, что было при нём с января. За окном проплывали знакомые улицы Пекина – и нечто жуткое было в том, что на них не было видно ни единой души. Миллионный город будто вымер, хоть Яо и чувствовал присутствие людей, спрятавшихся в домах, скрытых от глаз – тем страннее было видеть пустые улицы и закрытые торговые центры. Тем тяжелее было чувствовать всеобщий страх и смятение. Ему даже не пришлось заходить в магазин – оказалось, водитель предварительно закупил для него всё необходимое, да ещё и с огромным запасом: Яо с благодарностью позволил донести за него тяжелые пакеты, осознав ещё один намёк: сидеть на карантине ему придется ещё долго. Они с водителем дошли до его квартиры, наконец дверь закрылась за его спиной – Яо выждал несколько минут. А затем бросился на кухню, плотно занавесил шторы и припал к паркету, поднимая одну ему ведомую дощечку – и доставая из проёма телефон. Полминуты на то, чтобы вставить зарядку после почти двухмесячного отсутствия, полминуты, чтобы включить, полминуты, чтобы загрузились все приложения: мессенджер пестрел уведомлениями из чата с Иваном, самые ранние сообщения от которого пришли ещё в январе – вопросы «где ты?» и «как ты?» на разный манер, что обрывались двадцатым числом, и последнее, отправленное пару дней назад – позвони отсюда, как сможешь. Яо нажал на «вызов» - трубку подняли после нескольких длинных гудков. - Яо? - Ваня! – от восклицания он едва не разразился кашлем. Он успел соскучиться по этому голосу. – Я уже дома. - Ох чёрт, - невозможно было не расслышать улыбку. – Так как ты? Тебе лучше, раз отпустили? Я видел новости – у тебя всё, как там говорят, или… - Меня давно так не размазывало! – Яо провел рукой по волосам, измеряя шагами комнату. - Хех, так я и думал. - Медики работают, как проклятые, но вирус всё равно продолжает расползаться. А у тебя как? – спросил он торопливо. – Я слышал, только что обнаружили несколько зараженных, это правда? В ответ ему Иван не то фыркнул, не то прокашлялся. - Спохватились они только сейчас, да вот только ломит меня с декабря, – теперь звук прочистки горла невозможно было спутать ни с чем. - С декабря? Почему ты ничего мне не сказал? – боже, давно он не звучал, как сущая наседка. В его воображении Иван пожимал плечами. - Наверное потому же, почему и ты мне не сказал, что загоняешь себя до полумертвого состояния. Яо с раздраженным выдохом закатил глаза – один-один. - Как ты это вообще узнал? - То есть я угадал? Снова загоняешь? У Яо дернулось веко – он поспешил перевести тему, прежде чем желание надавать Ивану виртуальных тумаков возобладает над заботой. - Тебя домой-то хоть отправили? Еду и лекарства принесли? - Пока нет, но чую, скоро посадят – я слышал, хотят какой-то режим нерабочих дней ввести, что бы эта хрень ни значила… Но вообще, знаешь, я хотел поговорить с тобой не об этом. - Почему же? – он в замешательстве прислонился к стене. – У тебя что-то, кроме эпидемии, произошло? - Можно и так сказать. В общем… помнишь, твой босс два года назад решил, что ему следует задержаться? – теперь смешок Ивана был немного нервным. – Так вот… он не единственный, кому в голову пришла эта потрясающая идея.

***

Яо онемело слушал Ивана и его новости, от которых тот, похоже, сам ещё не до конца отошел. Дальше разговор не клеился – вихрь чувств закружил его, отрывая от реальности, пока он осознавал, к каким последствиям всё это приведёт – и к каким глубинным изменениям. Он положил трубку, сославшись на плохое самочувствие – ему даже не пришлось лгать – и медленно опустился на пол с отсутствующим выражением лица. Не было никаких сомнений полагать, что босс Ивана планирует задержаться надолго, – и что с тем, чтобы оформить свои намерения юридически, у него вряд ли возникнут проблемы. А значит – осознание обрушилось, как холодный лёд – с Иваном всё не просто останется по-прежнему. Всё усугубится. Сидя на полу, сжимая смартфон в руке и вспоминая все их встречи, все разговоры, явные и надежно сокрытые от чужих ушей, каждое прикосновение, каждое объятие – как он проводил пальцами сквозь темные пряди, он всегда так любил прикасаться к ним – Яо осознавал одну простую, незамутненную в своей искренности вещь: о том, чтобы отказаться от его планов, от его целей, от его мечты, не могло быть и речи. Свой выбор уже сделал – причем давным-давно. Зависимость лишь вырастет, ещё теснее привязывая Ивана к нему, отрывая от любой другой части света. Мировое господство станет на несколько шагов ближе, и председатель обязательно похвалит его за хорошо проделанную работу – и Яо не придется скрывать выражение лица, ведь в выводах его не будет лжи. Смартфон выскользнул у него из рук, с грохотом приземлился на пол – Яо даже не шелохнулся. Пройдет ещё много времени, прежде чем Иван ослабнет настолько, чтобы ему можно было прямо диктовать свою волю – однако начало тому было положено. Я в шоке, но я наконец-то это дописала. Меня порядочно так занесло - ощущение, что это глава "Бед с башкой", а не фик по заявке. Сноски вышли километровые, поэтому я выделила их в отдельные статьи (заходите читать, там МНОГО интересного): https://telegra.ph/Deti-tiranov---dopolnitelnaya-informaciya-part-one-07-24 https://telegra.ph/Deti-tiranov---dopolnitelnaya-informaciya-part-2-11-14