Старость, уши и коты

Старость накатывала неожиданными волнами. То было не полноценное принятие, уже лежащее где-то на дне сознания и воспринимаемое как должное, а, скорее, внезапная колючая мысль, впивающаяся в мозг на пару мгновений, но меркнущая на фоне ежедневной рутины. Айзава Шота, с его собственного великодушного позволения, относился к своему возрасту так же, как относился к своему распорядку дня. То бишь с лёгким налетом флегматичного безразличия где-то на грани с безбожным похуизмом. Айзава был резким как, прости Господи, понос и прямым, как рельса. И прагматизм в нем воспевал оды такому вот стечению обстоятельств, ибо один лишь Хизаши, пожалуй, был в курсе, что Айзава, вообще-то, умеет в задушевные хитросплетения разговоров. Его даже спаивать не надо, спасибо большое. Но вся эта неприкрытая честность и почти пошлая открытость с возрастом становились все более неуместными. Не поговоришь уже о травмах, о том, как осточертело все, потому что всем вокруг тут все осточертело, ты со своими проблемами не новость, а статистика. И с годами эти разговоры отходят на второй план, а потом и вовсе все ваши диалоги ограничиваются харканием в друг друга слюной на тему нерадивых учеников и психованых злодеев, чтоб они все погорели со своей неиссякаемой энергией. Айзаву то в сущности такой расклад устраивал так же, как его устраивал его возраст. То есть было критически похуй. До тех пор, пока к берегам его бескрайнего похуизма не прибился кораблик, выхаркивающий сгустки неприкрытого оптимизма. А нет, это была кровь. Всемогущий человек странный в своей сути. Для Айзавы стало откровением уже то, что Тошинори людей спасает потому, что действительно людей любит. Его отчаянные попытки подарить всем и каждому надежду базируются не на огромном самомнении или желании кому-то что-то доказать. Тошинори Яги отдает всего себя потому что больше всего на свете желает счастья для каждого гребанного жителя этой огромной планеты. На осознание этого у Айзавы ушло несколько злоебучих месяцев, а Тошинори пришлось пожертвовать своими нервными клетками и статусом символа мира. Однако оно того стоило, потому что под конец всей этой феерии краснощёкий Тошинори держал за руку классного руководителя 1-А и был не единственным, кто похож на помидор. Их отношения не были чем-то, что кардинально изменило их жизни. Нет, Тошинори уже слишком старый для этого, а Шоте слишком не до этого. Мягко вплетаясь в повседневную рутину друг друга, они больше походили на недостающие детальки пазлов. Вот, мол, и без тебя было нормально, но с тобой все-таки лучше. Хорошо с тобой. Все это находило отражение в днях, которые они проводили вроде так же, как и раньше, но немного по-другому. Тут и трава зеленее, и завтрак вкуснее, и ученики умнее. Хотя с последним Айзава, очевидно, переборщил. Он вообще любил грешить на подростков, уж слишком много всего умещалось в их неокрепших умах, от того хаос, приносимый ими, редко ими же самими осознавался. Айзаве палец в рот не клади дай поутверждать, что детям вообще-то не совсем место во всех этих взрослых проблемах, но он так же не тупой, чтобы не знать, что те самые взрослые из детей вырастают. Иногда не вырастают. Одна такая особь у него под боком. Не выросла. – Как вообще ты можешь чувствовать старость, находясь в отношениях со мной? – Тошинори задаётся этим вопросом даже чаще, чем ругает себя за ошибки, а в самобичевании Тошинори обойти не способен никто, это Айзава уяснил. Яги вообще во многом обойти никто не способен, бывший символ мира как-никак. И Шота пока для себя не решил, ему это нравится или его это бесит. Предпочтительнее всё-таки похуизм. – У тебя уровень эмоционального развития тот же, что и у Мидории, – Айзаве аж спать хочется от того, как звучит его собственный голос. Они оба раскидывают документы по папкам в учительской, потому что если этим не заниматься, учительскую ждёт геройская смерть. А Айзаве все ещё надо где-то спать. Тошинори издает какой-то странный булькающий звук, откашливается и бухтит в ответ, запихивая папку на даже для него высокую полку. – Это ты меня сейчас оскорбил или юного Мидорию похвалил? – Тоши сверкает на него своими почти что прозрачными глазищами, и Шота ловит себя на исконно подростковой и искренне неуместной мысли о том, что Тошинори похож на призрака, такая у него прозрачная кожа. Некогда стоящие ласточки золотистых прядей сейчас обессиленно опущены, тонкими ниточками обнимают худое лицо. Кажется даже, что контуры самого Всемогущего размыты донельзя и глаза хочется протереть. Весь он словно соткан из паутинок и шелка, объятый кружевом выступающих сосудов, вен и капиляров. Эфемерный, словно стоит ветру подуть, и он превратится в перламутровую пыль. Цепляться за подобные мелочи и рассуждать так поэтично слишком не в стиле Стёрки, поэтому он просто надеется, что его лицо выглядит таким же бесстрастным, как и всегда. – Двух зайцев одним ударом, – говорит. Лицо Тошинори принимает сложное выражение.

***

Яги сложно не делать то, что он привык делать. Айзава это понимает не сразу, но с пониманием приходит и осознание того, что все эти тупоголовые попытки Тошинори влезть в самое пекло навеяны вовсе не желанием сдохнуть. Это заставляет выдохнуть. У Шоты всегда было много вопросов к Всемогущему, но задавать их Тошинори он не собирается. Это тот самый случай, когда бывает поздно. У Яги не на месте сердце каждый раз, когда он слышит, узнает или видит, что где-то нужна помощь героя. В такие моменты Айзава в его глазах замечает эту сталь, что притягательной обёрткой обволакивала тело Всемогущего каждый раз, когда он шел делать то, что должен. Но сейчас перед Шотой не гора мышц, а харкающий кровью скелет, к тому же потерявший причуду. Поэтому единственно верное решение находится само собой. Каждый раз, когда Тошинори порывается сунуть своё худосочное тельце в маломальский опасную ситуацию, Айзава его отвлекает. Так, на одной из тренировок класса, когда Яги в очередной раз лезет прямо под убийственные причуды первогодок, Шота пускает в ход ленты, оттягивая Тошинори к себе, в темный уголок, из которого наблюдает за студентами. И Тошинори уже хочет возмутиться, мол, чего делаешь, я же смотрю, но Айзава работает на опережение, в глазах невинность, рука чужую талию обхватывает и заставляет согнуться, чтобы до чужого уха дотянуться. Студентам не до них, слишком заняты попытками открыть ворота в царство небесное, поэтому никто на них даже не смотрит. А Айзава говорит, низко так, хрипловато и лениво: – Знаешь, мне кажется тебе бы очень пошли кроличьи уши. Особенно если помимо них на тебе ничего не будет. И для пущей убедительности касается языком ушной раковины. У Тошинори изо рта закономерно хлещет кровь, от чего конкретно - непонятно. В глазах ужас вселенского масштаба, а смущение можно пощупать, потому что нагревается лицо Яги до рекордных температур. И не только лицо, судя по вырезу футболки. Айзава отпускает его, отходя и выкрикивая комментарии по поводу удивительно отчаянного желания Бакуго разнести нахрен всю тренировочную площадку. А Тошинори из угла до конца занятия так и не высовывается, сидит, руками лицо обняв и уткнувшись взглядом вниз. Айзаву целиком и полностью устраивает такой расклад. И, честно сказать, фраза про уши пришлась просто к слову. Уж очень Всемогущий в былые времена своей прической напоминал зайца. Обложить этот факт вульгарной обложкой и вуаля, мысль, что будет преследовать Тошинори ближайшие несколько часов, готова. А когда Яги усердно думает, его двигательные способности снижаются до самых примитивных. Холодный рассчёт и никакой мистики.

***

Айзава Шота никогда не был извращенцем, если желание издеваться над учениками не является извращением. Ладно, но на этом, пожалуй, его личный список и заканчивался. А ещё Айзаве редко приходилось отвечать за свои слова, потому что он в принципе редко нес что-то, за что пришлось бы отвечать. Тошинори любил переворачивать все с ног на голову, иными словами, портить. Но Айзава ему такое в лицо не скажет, поэтому переворачивать все с ног на голову, да. Комичнее всего было то, что в этом случае винить его было бы даже кощунством, потому что не он это затеял и не он об этом обмолвился, да, Айзава? Тема с кроличьими ушами быстро забылась, но, видимо, не Тошинори. Потому что однажды он оказывается в учительской с белоснежными ушками на голове и сидит вот так, улыбается, затылок чешет. Паршивец. Айзава зависает, в голове производит несколько рассчетов и задаётся вопросом, а как вообще оно вот так вот вышло. Яги избавляет его от умственных потуг и объясняет, что 1А ну да, конечно, кто же ещё внезапно затеял что-то вроде костюмированной вечеринки у себя в общежитии. Об этом, кстати, с ними тоже придется побеседовать, Айзава-кун. И неловким стечением обстоятельств, пара девочек из класса подогнала Всемогущему ободок с кроличьими ушами. Ты только не сердись на них, Айзава-кун, это пойдет им на пользу, Айзава-кун. Кто бы озаботился вопросом, а что пойдет на пользу самому Айзаве. Тошинори с ушами - нет. Определенно нет. Абсолютно, блять, точно нет. – Сними их, – говорит Айзава и понимает, что провалился в вопросе скрытности, потому что голос немного хрипит. Вот уж действительно чего от себя не ожидал, старик хренов. Но Тошинори простак отъявленный, поэтому не замечает ничего странного, спасибо Господи что ты такой тактичный? Или глупый? И только смотрит недоуменно, невинно так, как будто бы не ему на ухо Айзава шептал всякие гадости о нем и кроличьих ушах. – Тебе не нравится? – спрашивает. И выглядит при этом так сладко-сладко, что хочется эту рожу впечатать в стену. А потом зацеловать. О Господи, куда тебя завел твой собственный чертов язык, Айзава Шота. Где ты был и где ты сейчас. Позор, не иначе как позор. Находя остатки собственной гордости, уже валяющейся у ног Всемогущего, Айзава проходит к своему столу, минуя злополучный диванчик с заветной ношей. Скидывает работы учеников на стол, время выигрывает, позорник херов, и дышит. Ну, старается вроде как. Тошинори, собака, ответа ждёт. И вот они вроде как друг друга поняли, знают, иногда даже кажется, что мысли друг друга читать способны, но в вопросах телесной близости Тошинори настолько девственник, что Шота почти что в ахуе. А для него триггером этого состояния может быть только очередной пиздец, устроенный его классом. Так что то, что Айзава в ахуе, говорит о многом. – Нравится, но не здесь. Айзава затылком чувствует, как дёргается на месте Яги. Он на него не смотрит, потому что если посмотрит, противоречия разорвут его к чертовой матери. Потому что у них нет времени. Это все тонкой прослойкой неприятного осадка забивает их лёгкие уже несколько месяцев, с тех самых пор, как Лига злодеев начала активные действия. И все вокруг стараются как можно показательнее высветлять происходящее, но подобные тенденции никогда не были свойственны Айзаве. Резкий как понос, прямой как рельса, все дела. И отвлекаться на влюбленность сейчас было в крайней степени безответственно. Это Айзава себе позволил. Но не больше. – Давай поговорим об этом, когда толпа психов не будет нависать над нашими учениками и твоей головой в том числе, Тоши. Айзава слышит за спиной шаги и чувствует чужую руку, обхватывающую его ладонь. Его разворачивают, медленно, поддерживая за плечи, и вся эта аккуратность кажется излишней. Айзава сам себя во тьму погружает, думая часами обо всем происходящем, а Тошинори глядит на него доверчиво, снисходительно, как на маленького. Гладит ладошку пальцами, не позволяет лишнего, левое мягкое ухо наклоняется вслед за головой хозяина. – Полюбуйся хоть, – Яги растягивает тонкие губы в сладкой улыбке, и улыбка эта сквозит дурацким "все хорошо". Ничего не хорошо, но если и Айзава будет поддаваться этому дерьму, то непонятно вообще, что делать детям. Он знает, он должен быть в порядке ради них. Но Тошинори умеет быть в порядке ради других. И это то, чего так не хватает Шоте. Айзава опускает голову и утыкается макушкой в чужую грудь. Яги свободной рукой поглаживает его по спине. И так глупо то, что простая попытка посмеяться спровоцировала всю эту тяжёлую драму, что Айзава позволяет себе поставить запятую. Тянет руку к чужой макушке, обхватывает и притягивает к себе для поцелуя. Тошинори не сопротивляется, размыкает губы и позволяет вести. Как выяснилось, ему нравится, когда ведёт не он. Иронично. Шота отстраняется, облизывается, потому что мало, но больше будет потом, и хитро сверкает глазами, стаскивая ободок с чужой макушки. – Его я заберу, продолжим, когда мир перестанет трещать по швам. Тошинори смеётся, а в глазах грусть, потому что да. Дожить бы. Айзава прижимается крепче. Впервые он не хочет ставить точку.

***

Жизнь в общежитии имела как свои плюсы, так и свои минусы. Например, идти до места работы нужно было всего 5 жалких минут. Тащить работы на проверку тоже нужно было всего 5 минут. Жаль только, что время проверки не сократилось до 5 минут. В общем и целом, Айзава, в принципе неприхотливый к условиям проживания, был доволен. Из минусов - шпана, за которую сердце не на месте даже когда она тут, под боком. А ещё под боком Тошинори. И за него сердце тоже не на месте. И вот непонятно, относить ли Тошинори к касте "шпана", или это просто Айзава размяк. Признавать последнее не хотелось, потому что подобные признания всегда вели за собой хренову тучу болезненных событий в жизни Шоты. И степень болезненности уже не имела особого веса, потому что оценивать степень чего-то приходится только в том случае, если ты планируешь этим делиться. Айзава не планировал, он не птица. Из плюсов и минусов жизни в общежитии для Айзавы особенно выделялись бездомные кошки, которые прибивались к общагам, потому что, естественно, дети не могли не подкармливать комочки шерсти. И это тот случай, когда Айзава заставил себя не грешить на молодежь, потому что сам занимался подобным непотребством. Айзава любит кошек. И Айзава любит Тошинори. У этого уравнения нет корней, потому что у Тошинори, как оказалось, аллергия на кошачью шерсть. И это чертовски смешно и досадно одновременно, потому что Шота просто не мог придумать ещё более хренового партнёра для внедрения в свою ежедневную рутину. Но когда вообще Яги Тошинори спрашивал у кого-то разрешение на вторжение. Вечером прохладно. Айзава никогда не задумывался о том, какое время суток раздражает его меньше всего, но заходящее солнце, мягко согревающее спину, было приятным. Половина детей на выходные отправилась тренироваться на полигоны, другая же, более удачливая и способная выбить разрешение, шлялась где-то за пределами академии. Айзава волнуется, конечно, но его волнение дальше него самого не уйдет. Пушистая белая кошка вьётся вокруг и мягко покачивает своим хвостом, выражая полное удовлетворение. Шота покормил ее и вот уже некоторое количество времени, Айзава запрещает себе считать в таких вопросах, потому что не готов увидеть эту цифру, гладит ее и позволят вытирать бока обо все, до чего небольшое животное способно дотянуться. Согнутые колени начинают ныть, а икры жгутся напряжением, потому что сидеть на корточках хоть и любимая поза Стёрки, но, все-таки, анатомически невыгодная. Белоснежный, пыльный мех кошки в солнечных лучах кажется золотистым и Шоте вообще не стыдно, что это вызывает определенные ассоциации с определенным человеком. – Занимаешься тем же, за что гоняешь учеников? Айзава не удивляется, только голову поворачивает, пока вокруг протянутой руки, локтем опиравшейся о коленку, оплетается пушистый хвост. Тошинори в костюме по своему размеру выглядит солидно и даже хорошо. Айзаве это греет желудок. Странное чувство довольства, редкое, но с Яги все более привычное. И правда, трава зеленее. – А что, накажешь? – Айзава фыркает и переводит внимание на животное. Неплохо бы имя дать, она тут уже добрые полторы недели ошивается. Почти что житель общежития, получается. Тошинори подходит и становится рядом, но на колени не опускается. Смотрит сверху, потому что даже одно касание к кошачьей шерсти запустит жуткий механизм беспрерывного чихания, слез, а в худшем случае и проблем с дыханием. Плавали, знаем, обнялся однажды Айзава с Яги, предварительно подержав на руках дворовую кошку, так последний после этих объятий чуть не помер. Вот уж действительно достойная смерть. – Скорее побуду соучастником. О чем думаешь? – Тошинори спрашивает ненавязчиво, руки складывает на груди и сам, очевидно, думает всякие гадости. Но спрашивает у Айзавы. Комплекс Всемогущего? Мол, сначала обслужи ближнего своего, а потом только про самого себя, дай бог, вспомни? Айзаве нравится название, которое он придумал. – Если б хотел рассказать, думал бы вслух, – Айзава не сводит глаз с кошки, которая, словно ощутив наконец заветное внимание, гнется как бескостная, пачкает бока в песке и глядит на Айзаву своими невозможно голубыми глазами. По кошачьи они поцеловались уже раз 5, не меньше. – Молчанье - золото, да? – голос Яги сквозит теплотой, словно то самое, что греет спину Айзавы, это вовсе не пробивающееся сквозь парковую растительность солнце, а Тошинори, стоящий рядом. Может быть, так оно и есть. Айзава не любит развязывать свой язык, слишком неоправданный риск это несёт. Но с Тошинори хочется. С Тошинори вообще любой риск оправданный, кроме того, который задевает детей. Это их неприкосновенная зона, выше друг друга они единогласно ставят только учеников. И, может быть, Хизаши. Но если Айзава разболтает немного лишнего, это будет только их с Тошинори проблемой. Личной. Интимной. – Молчанье золото лишь потому, что чем больше ты говоришь, тем выше шанс пострадать, – Шота начинает, прощупывая почву и ожидая ответа. Они с Яги не так часто откровенничали, скорее скатывались во взаимные подьебы, поддерживающие командный дух. Но, пардон, Айзава даже без алкоголя умеет в задушевные разговоры. Он, вообще-то, препод, язык у него подвешен, когда оно ему надо. Тут, конечно, не надо, но похвастаться хотелось. – Хочешь поговорить о неразглашении сведений? Я за свою жизнь достаточно наглотался, – Тошинори усмехается, но не пытается выставить себя жертвой. Скорее, показывает, мол, знаю, было, вспоминать не хочу. – Напроглатывался, ха-ха. Айзава поглаживает белоснежную чертовку за ушком, чувствуя вибрацию. Замурчала, наконец. А он то со счета сбился, уже везде погладил, а она все молчит. Подход найден. – Нет. Я о том, что чем больше ты рассказываешь человеку, тем сильнее себя к нему привязываешь, – Айзава разгибается наконец, лишая маленькое животное ласки. Та, впрочем, продолжает тереться уже о ноги, совсем не чувствуя себя обделенной. Шота поворачивает голову и глядит на Тошинори, видя два почти прозрачных голубых кристалла вместо глаз. Красиво, очень. – И тем больнее будет, когда этот человек уйдет. Тошинори усмехается, качает головой, но в глазах столько горечи, что Айзаве не надо думать, понял Тоши или нет. Понял. Даже слишком, наверное, учитывая комплекс его имени. Айзава чешет шею рукой и хочет дотянуться второй до чужой ладошки, но Яги отшатывается и на лицо его вновь наползает игривость, с которой он сюда притащился. – Не смей меня трогать, Шота, пока не помоешь свои руки с мылом и не переоденешься. Айзава цыкает раздражённо и отворачивается. Брови сами собой хмурятся, а чужой хриплый смех оседает теплом в животе. В уравнении, где из переменных Тошинори и коты, корней нет, но Айзава идёт в общежитие, зная, что Тошинори идёт следом, послушно переодевается под чужим фривольным взглядом и показательно моет руки по локоть, с мылом, выслушивая комментарии Яги по поводу его непригодности для Шоты. – Мне вообще кажется, что люди с аллергией на котов становятся процентов на 30 менее привлекательными в качестве сожителей и любовников. С такими даже животное не заведешь, сразу детей, – Тошинори шутит, сам над собой смеётся, заламывает брови трогательно и пальцы свои перебирает. Такой несуразный, когда ему не нужно быть солидным. Так хочется, чтобы поцеловал. – У нас с тобой уже 20, как видишь, не жалуюсь. Айзава целует его сам.

***

К черту запятые. Тошинори охуенный. Айзаву это осознание бьёт, когда взгляд залипает на нем, таком иррационально красивом. И как на зло перед глазами уши эти, которые он засунул в тумбу в учительской, а потом слушал подколы от Мика, который полез в его стол за списком класса. Тошинори хочется где-нибудь зажать. Зажать, как зажимаются вот эти подростки, которых Шота иногда ловит в укромных уголках академии и гоняет, потому что с непотребством можно и потерпеть. Кается, виноват, нельзя. Потому что рядом с Тоши терпеть что-то вообще не получается. У Шоты аж в глазах рябит, и было бы неплохо скинуть это на причуду, но Айзава себе не пиздит. Тошинори, сволочь такая, просто дышит, а Айзава хочет забить хрен на все что происходит в мире и остаться с ним на ближайший месяц. Запереться, трахаться, кормить его с рук по часам и гладить это невозможное лицо, эту тонкую, нежную кожу и похуй даже на морщины, потому что они выглядят волшебно. Но у Айзавы, как бы это ни прозвучало, дети. У Тошинори тоже. У них дети, получается. И учитывая их колличество, единственное, что светит Айзаве, это поцелуи с белой чертовкой, и то на кошачьих правилах. Яги и такое не светит. Вообще Айзава уже несколько раз болезненно думал о том, чтобы начать целоваться с Тошинори хотя бы по-кошачьи, но это уже совсем дурдом. И вот этот тотальный мозговой штурм нужно было прекращать. Потому что, видит бог, если Айзава сдохнет от неудовлетворения, геройское общество лишиться большего, нежели если Айзава позволит себе утонуть в человеке. Хотя вопрос его жизни в таком случае ставится иным образом. Относительно, если быть точнее. Думая ещё несколько дней, Айзава идёт на компромисс, вооружается долбаными кроличьими ушами и отправляется на чёртову охоту. Своего кролика он сегодня поймает и покусает, как бы плохо то ни звучало. Тошинори обнаруживается в одном из коридоров, делает обход в конце дня, очевидно собираясь заворачивать в сторону учительской, чтобы оставить журнал там. Айзава уверенно шагает ему навстречу, и чужое лицо сначала озаряется нежной улыбкой, но глаза быстро выхватывают подозрительный предмет в его, Шоты, руке, и это вызывает настороженность. Айзава почти готов облизываться, боже, куда же он опять, мать его, скатился. На Тошинори злоебучий костюм, черный, и вот схренали ему так идёт черный. Пиджак, рубашка, штаны, туфли, абсолютно все, за что цепляется взгляд Шоты, выглядит потрясающе и хочется просто выть. Кажется, на его лице отражается что-то совсем страшное, потому что Яги глядит по сторонам и сжимается всем телом. Айзава оказывается вплотную, хватает за ворот рубашки, не давая ничего сделать, и заталкивает свою ношу под лестницу, туда, где все парочки и зажимаются. Айзава обещает себе, что с этого момента он больше не гоняет студентов за это. – Айзава-кун что т-ты... – Тошинори давится словами, когда стукается о стенку и чувствует руку в волосах. Ободок. Айзава глядит снизу вверх, да так жадно, что Яги сглатывает и замолкает. Чужой взгляд прослеживает это действие, и Айзава припадает к дернувшемуся кадыку, сразу же начиная расстёгивать верхние пуговки рубашки. Тошинори вдыхает судорожно, выдыхает и хрипит, не зная, куда деть руки, поэтому кладет их на плечи. Айзаву прошибает током от того, что его наконец-то коснулись, и он жмется ближе, вылизывая шею и кусая ее, почти не заботясь о том, получится ли скрыть следы, потому что ему похуй. Он и так сдерживается. Договориться с собой на простые зажимания, а не на полноценный секс, было очень трудно, чтоб вы знали. Тошинори порывается что-то сказать, сжимая руки на чужих сильных плечах, но Айзава поднимает голову, оттягивая чужие волосы, смотрит на этот ободок, на Тоши, на его шею и хрипит страшно, рычит почти – Просто дай мне всего тебя облизать, иначе я с ума сойду. И Тоши тихонько стонет вот на эту фразу, а Айзава чувствует себя извращенцем, а ещё ему хорошо, потому что Яги высокий, но он меньше, он более хрупкий, и это так тупо, но, боже, Шота любит эти кости под его ладонями. Он снова прячет лицо в чужой шее, потому что, Господи, как же тяжело смотреть-то и делать всего ничего. – Ты такой... – Айзава шепчет в чужую кожу, чувствует дрожь и руками остервенело гладит бока, трётся, движется без остановки, и Яги этого всего явно слишком много, но он откликается, зарывается в черный водопад волос своими невозможными пальцами, дышит так громко, что кажется эхо в черепной коробке отражается, и шепчет его имя. – Господи. Айзава проводит широким мазком языка до уха, облизывает, кусает, целует дальше, за ухом, а рукой хватается за кроличье и выдыхает на собственные влажные следы, уже не разбирая, где дышит он, а где стонет Тоши. Но как же сладко звучат эти звуки. Особенно вместе. – Ш-Шота, – Яги сжимает черные волосы, глаза у него закатываются, и Айзава, наблюдая эту картину, только сильнее распаляется. Как же его вштырило-то. – Ты з-зачем такое делаешь, х-ха. Яги улыбается ломано, пытается отдышаться, а Шота не дает. Припадает к открывшемуся кусочку груди и кусается, оставляет красные пятнышки, да облизывается. – Ты вкусный, Тоши. Я не остановлюсь, пока не сожру тебя, – Айзава очень хочет опуститься на колени. Но он не станет. Иначе утонет окончательно. Яги на его слова стонет громче, от чего в его губы тут же впиваются. И Айзава так остервенело проталкивает свой язык внутрь, что хочется скулить. Обоим. Зубы сталкиваются, губы начинают саднить слишком быстро, а дыхания не хватает катастрофически. Но Шота дышать согласен только Тошинори. Он отрывается, смотрит в чужое лицо, в чужие поплывшие глаза, видит свое отражение, обнимая руками любимые щёки, и распадается на частички, прижимается лбом, гладит скулы, просто чтобы немного успокоиться, иначе они тут до конца дойдут и это все будет отвратительно. Тошинори дышит тяжело, губы блестят и так сильно выделяются на фоне бледного лица. И Шота хочет это запомнить, а лучше видеть всегда. – У меня в голове ни единой приличной мысли, а все ты и твоя дурацкая старая задница, – Айзава не то хнычет, не то выплёвывает и непонятно, обидно ему или наоборот. Тошинори улыбается, Господи, как же он улыбается, и руки опускает на чужую спину, прижимая к себе. – Моя дурацкая старая задница ещё кое-что может, – с запалом отвечает он и выглядит при этом таким радостным, что Айзава не знает, хочет он эту радость сцеловать или вновь довести до истомы. Чтобы Тоши стонал, хныкал, тонул в удовольствии и чувствовал любовь. Айзава в ней тонет и он утопит Яги вместе с собой. – Этот мир, блять, не достоин тебя, – Айзава злобно это выплёвывает, перекидывая чужие руки на свою задницу и впиваясь в припухшие губы. Тошинори послушно раскрывает рот, опять покладисто прижимается и сжимает ладони, заставляя Айзаву подняться на носочки от прошившего удовольствия. И, Господи, Тоши так идеально лежит в его руках, так правильно, что отпускать его кажется главной ошибкой, которую вообще можно совершить. Они не отрываются друг от друга до тех пор, пока Тошинори не сползает вниз по стенке, потому что ноги его не держат. Шота подхватывает его, опускается вместе с ним. Вот он и на коленях, но не в том смысле, в котором хотел. У Яги шальной взгляд, красное лицо, красная, но по другим причинам, грудь и шея, а у Айзавы привкус чужой кожи во рту и ему очень хорошо. – Пиздец, – констатирует Яги дрожащим голосом и закидывает руки на чужие плечи, обнимая и заваливаясь. Айзава хмыкает и обнимает в ответ, будучи опорой, поглаживает чужую спину вдоль позвоночника, борясь с соблазном залезть за пояс штанов. Тошинори словно читает мысли и говорит: – Я кончил просто от того, что мы целовались. Пожалей меня, пожалуйста. Айзава прижимается губами за ушком, стаскивая почти упавший ободок с чужой лохматой головы. – Не ты один такой. С тех пор этот угол Айзава оставляет на совесть шпане.

***

Айзава злобно щурится и ощущает раздражение уже не только мысленно, но и, кажется, физически. Оно распирает изнутри, а мощные капли холодного осеннего дождя давят снаружи, заставляя подпольного героя метаться между желанием взорваться и припасть к земле в олицетворении мокрого места. Ночной город вызывает стойкую тревожность, а огни, отражающиеся в лужах, раздражают воспалённые глаза. Одновременно и жарко, и холодно, от того Айзава мёрзнет только больше, чувствуя стекающий под костюмом пот, перемежающийся с каплями воды, которые уже полностью его пропитали. Волосы липнут к лицу впервые доставляя дискомфорт, а лента утяжеляет плечи. Абсолютно все сейчас кажется Сотриголове, идущему домой после миссии, отвратительным. Они поссорились. Абсолютно логично и системно поссорились, потому что они просто не могли этого не сделать, но абсурднее всего в этом было то, что ни один из них не был неправ. Они оба имели право на те чувства, что испытывали, и бойкотирование, которое Шота начал по собственной же инициативе, давило на него с тем же рвением, с коим он недавно орал на Яги. Ну как, недавно. Неделю они не разговаривали ни о чем, кроме работы и детей. Неделю Айзава избегал Тошинори в общежитии настолько, что придумал себе причину сунуться в городскую квартиру, оставленную за ненадобностью. Неделю Айзава пахал в два раза больше, если его коэффициент полезного действия вообще мог быть выше, чем уже был. Шота не знает, что доконало его больше: ритм, в который он себя погрузил, или мысли, которые он обрабатывал все это время, как школьница, неспособная справится со своей же собственной головой. В совокупности, доконал его по сути он же сам. И винить в этом можно было только себя. Около подъезда он поднимает голову, потому что ступени всегда заставали его врасплох, если он не придавал им то значение, коим они наделены. Заплывший от капель дождя взгляд цепляется за высокую, долговязую фигуру в черном пальто, стоящую аккурат под дурацким фонарем, который включался только по собственному желанию. И всегда Айзаве прямо в окно. Фигуру узнать несложно, потому что вихры блондинистых волос Яги никогда не мог уложить, да и не пытался. Айзава замирает на приличном расстоянии, однако достаточном, чтобы заметить его присутствие. Руки в карманах сжимаются в кулаки. Неделю они бегали друг от друга. Капельки на черном кашемире поблескивают, отражая желтоватый свет фонаря, и весь Яги словно светится, незатейливо и деликатно переливаясь. Влажные передние пряди липнут к его худому лицу и где-то примерно на этом моменте у Айзавы простреливает глаза. Он пол ночи ловил гребаного преступника, а теперь вынужден смотреть, как его мужчина выглядит прекрасным даже под долбанными дождем, который подпольного героя очевидно красивым не делает. Цветет и пахнет, если так можно выражаться в сторону Всемогущего в отставке. Айзава вздыхает, позволяя себе ещё немного напрячь глаза, потому что пересекается с чужими. И ему, на самом деле, очень не хватало этого, ведь всю неделю взглядов глаза в глаза они избегали тоже. То ли от стыда, то ли от нежелания принимать поражение. Айзаве больше подходит первый вариант. – Привет. Шота, заметно только для самого себя, дёргается нутром, когда слышит немного хриплый голос. Следующий вздох получается слишком тяжёлым, потому что два плюс два складываются и Айзава подходит уверенно, но с подчёркнутой ленцой, не позволяя себе беспокойно бежать, берет в плен чужой локоть и тащит за собой ко входу. – Ты бы ещё лишние пару часов постоял под дождем в одном пальто, Ромео, – Айзава почти что гордится тем, как равнодушно это звучит. Дверь поддается быстро, даже мокрые пальцы не мешают, и Айзава проходит первый, ожидая, пока Тошинори пройдет следом. Что, в сущности, и происходит. Затхлый запах подъезда преследует нос даже после того, как дверь захлопывается. Сил нет, но Айзава заставляет себя разуться и в прямом положении направиться в спальню. – С твоего позволения, – бросает не глядя в Тошинори и идет в ванную, потому что терпеть это отвратительно влажное, липкое чувство – никаких нервов не хватит. А ещё потому что внутри шевелится тугой узел, который обрастал все новыми и новыми витками на протяжении всей недели, затягивая органы в несуразный, кровоточащий комок. Весь Шота сплошной кровоточащий комок, вообще-то, но Яги узнает об этом только тогда, когда Айзава будет достаточно, блин, чистым, чтобы это обнажить. Костюм слезает пластом и иногда Шота думает, что уж в этот раз стиралка в общаге с этим не справится. Поэтому он закидывает костюм в здешнюю стиральную машинку, которая, предположительно на божьей тяге, умудрялась всегда спасать его костюм. И даже до сих пор не захлебнулась порошком. Пока железное чудище набирает обороты с жутковатым грохотом, Айзава настраивает воду. Горячие капли заставляют уставшее, почти ледяное тело поежиться, и только сейчас Шота понимает, насколько все-таки умудрился оледенеть. Не закрытая на замок дверь нервным червячком предвкушения действует на мозговой центр. Шота потирает заднюю часть шеи, позволяя воде стекать в глаза, потому что все ощущения смешиваются в единый жгучий дискомфорт. В голове бегущей строкой пролетает все содержание их ссоры. Айзава из тех, кто прекрасно запоминает, что говорил и делал, но не очень хорош в припоминании эмоций, которые испытывал. Яги же совершенно не запоминал слов, но проживал эмоции слишком болезненно. Мужчина хочет простого человеческого примирения, но вместе с тем знает, что сказано было слишком много, чтобы можно было закрыть на это глаза. Поэтому им нужно закрыть тему. Его покой так и не тревожат, хотя Айзава считает, что вполне прозрачно дал понять, что не имеет ничего против. А ещё его немного напрягает чужая промокшая и очевидно замёрзшая туша, но когда Айзава выходит-таки из ванной, Тошинори сидит на кухне вполне согретый с двумя чашками чая. Он оборачивается на движения дергано, и это неплохой признак того, что Яги думает о том, что хочет сказать. Значит, как минимум есть, что сказать, а как максимум он мучился этим всю неделю. Айзаве стыдно и он готов в этом признаться, но проявляет уважение и проходит к столу, присаживаясь напротив и обнимая кружку руками. Яги глядит на его ладони немного ранено, но тотчас отводит взгляд. – Как смена? – спрашивает неловко и Шота понимает, что услышать этот голос, обращённый к нему, уже сродни чуду. Пожимает плечами, поправляя полотенце на плечах, и фыркает. – Отвратительно. Яги не то смеётся, не то понимающе фыркает, но тушуется, как бы запрещая себе эти реакции. Айзава отхлебывает из кружки и потирает глаза. – Мы будем топтаться вокруг да около? – он говорит это устало, негрубо и немного вынужденно. Тошинори сцепляет руки в замок до побеления и поджимает губы. – Я не хочу ссориться дальше, – голос кажется сухим не от того, что в нем нет эмоций, а от того, что они слишком отчаянно заталкиваются в дальний ящик. Айзава моргает медленно и встаёт, направляясь к холодильнику. Капли, оказывается, даже не просрочены. – А я не хочу всю оставшуюся жизнь смотреть на тебя волком и получать то же в ответ. Шота усаживается за стол, ставит капли, чтобы немного согрелись. Яги смотрит на бутылек, на чужие длинные пальцы, потом на свои, сцепленные в замок. В глазах у него темная меланхолия и попытки переломить себя, но Айзава примерно предполагает, чем это закончится. – Я не считаю себя неправым, – говорит. Айзава вторит – Я тоже не считаю себя неправым. Морщинка залегает на чужом лбу и Тошинори поднимает на него слегка горящий взгляд. – Я должен был помочь, у меня не было иных вариантов. Айзава флегматично смотрит исподлобья. – Ты, однако, не должен был соваться в самое пекло, подвергая себя смертельной опасности. Яги начинает ощутимо дымиться. – Счёт шел на секунды, Айзава, если бы я этого не сделал, кто-нибудь бы пострадал. Ты бы пострадал. Айзава не выдерживает чужого гневного взора и опускает глаза. Внезапно все силы улетучиваются, остаётся только утомление событиями, что окружают их, и парализовавшее все тело бессилие. Он выпускает слабое: – Если бы Влад не оказался там в ту же секунду, ты бы умер, – последнее слово даётся с таким трудом, что Айзава сглатывает комок, однако это, похоже, заметно только для него. – Лежал бы дохлой тушей там, в развлинах, а я бы смотрел на тебя, понимая, что ничего не сделал. – Лучше я, чем ты. – Не лучше. Тошинори вздыхает. Шота до боли вжимает пальцы в керамику. Он еле заметно прикусывает губу, продолжая: – Не лучше, Тоши. Совсем нет. Айзава не смотрит на Яги, видя свое отражение в светлой жидкости. Отражение кажется до того жалким, что мокрые сосульки, оставляющие капельки на столе, выглядят даже антуражно. – Я уже говорил тебе, Шота, – Тошинори вздыхает, а голос у него такой надломленный, что внутри у Айзавы тоже что то переламывается и вспыхивает, словно спичка, от чего он рычит. – И все, что ты сказал, было чертовым бредом. Настолько отвратительным, что мне даже вспоминать тошно, – в голове мелькают отрывки их ссоры, на этот раз причиняя боль, и Айзава предпочитает зажмуриться до кругов, чтобы отвлечься от образов. Тошинори, выплевывающий кровь. Тошинори, чудом отделавшийся несколькими ушибами. Тошинори, говорящий ему, что ради него умер бы тысячу раз самой мучительной смертью. Тошинори, который действительно верит в то, что говорит. Айзаву передёргивает и это не остаётся незамеченным. Но он не позволяет Яги начать сочувствовать, вместо этого звучно хлопая ладонью по столу. – Я думал о том, что ты мне сказал, – начинает все ещё на запале, но как только поднимает голову и встречается с чужими кристальными глазами, полными искренней тоски, смягчается. Руки сами расслабляются, укладываясь на стол безвольно. Почти. – И вот что я скажу тебе. Ты герой. Герой - разменная монета. Твоя работа, как героя, заключается в том, чтобы отдавать свою жизнь в обмен на чужие. Яги кивает, в глазах разливается горечь вместе со сталью, которая в очередной раз убеждает Айзаву, что закоснелые герои - та ещё морока. Он продолжает, не сводя глаз. – Но тебе нужно кое-что уяснить, – Шота поднимается тяжело, чем заставляет чужое тело немного напрячься. Подходит ближе, вставая перед мужчиной и смотря на него сверху вниз. – Твоя работа теперь, как учителя для всей этой толпы детей, как ветерана, как моего мужчины, – Яги вздрагивает, а глаза его забавно-волшебно округляются, когда Шота говорит и параллельно укладывает ладонь на его скулу, поглаживая и млея внутри от долгожданного контакта. Ему нужно немного собраться с мыслями, поэтому он вдыхает перед следующим предложением. – Жить. Жить во что бы то ни стало. Потому что умереть за кого-то гораздо проще для тебя, чем жить ради кого-то. Поэтому ты обязан научиться. Ради них. Ради меня. Тошинори судорожно выдыхает. У него удивлённое лицо, холодные щеки и мокрые волосы. А ещё дурацкий галстук, чего он его не снял? – Ты сказал, что любишь меня, потому и готов умереть, так? – Айзава продолжает, эта фраза вызывает холод внутри, но виду он не подает. Тошинори кивает, а в глазах неуверенность. Но не в чувствах или в готовности, а в том, что Айзава подобное принимает. – Для меня любовь - когда кто-то готов жить ради кого-то. И я готов жить ради тебя, Тоши, будь я хоть слепым, глухим и бесполезным. А ты жить ради меня готов? Айзава не ждёт ответ на этот вопрос, укладывая другую ладонь на вторую щеку, потому что уже знает его. Гладит, сжимает, отодвигает передние очаровательные пряди. И смотрит бесконечно долго в чужие зеркала, стараясь отдать все, что в нем только осталось, чтобы его поняли. Тошинори понимает. И тут же прижимает его к себе, обнимая, кажется, до хруста, но Шоте плевать. Он делает то же самое. – Прости меня, Господи, как же глупо это было, – Тошинори шепчет заполошно, вжимая чужое тело в себя и утыкаясь в мокрые волосы. Айзава целует его в подбородок и челюсть, не прекращая. – Я наговорил тебе столько всего, что ты мог расценить совершенно не как любовь с моей стороны. Айзава немного его осаждает, успокаивает, моргая мягко, двигаясь плавно. Притягивает ближе, целует в губы невесомо, и в принципе просто восполняет хотя бы немного тот контакт, которого ему не хватало. Тоши вводит его в транс и ничего с этим не поделаешь. – Мне тоже есть за что извиняться. Но я не хочу снова заставлять кого-то из нас чувствовать это дерьмо, – Шота нежно целует за ухом, совсем не обращая внимание на чужую дрожь. – Поэтому просто пойдем. Айзава тянет его в душ, потому что хочет согреть всеми возможными способами. Яги идёт за ним, потому что готов ради него идти. Капли так и остаются на столе, будь они неладны.