Неотправленные письма

Удивительно, сколько же боли, отчаяния и в тоже время радости может уместиться в одном незнакомом лице. Смотревшие на меня с нежностью и горечью глаза принадлежат низенькой старенькой бабушке, чьи губы скривились в улыбке, а руки дрожа, с большим трудом придерживали дверь. — Мизуки, ты все же нашлась, как же я тебя рада! — Вдруг мигом проговорила эта бабушка, приведя меня в еще большее смятение. — Вы, кажется, обознались, я Мари. — Почему-то мне хотелось звучать как можно убедительнее, словно я замешана в какой-нибудь лжи, но стоящий малознакомый силуэт напротив будто и вовсе не услышав меня, витал где-то далеко. — Бабуль, кто… — Сзади послышался женский голос и тут же умолк при виде меня. Это была высокая и крупная женщина лет 45 с русыми прямыми волосами, убранными в высокий хвост. Она с минуту приглядывалась ко мне и даже побледнела вдруг, услышав голос старушки. — Ты только посмотри, это же Мизуки. Я ведь говорила, что она жива, говорила! — Старушка все не унималась и твердила это без остановки, а меня будто ледяной водой облило. — Здравствуйте, я Мари, ваша новая квартирантка. Мой брат должно быть забыл предупредить о моем сегодняшнем визите. — Не дождавшись ответа женщины рядом, я выговорила слегка запинаясь. — А, точно, извините ради Бога, я сейчас к вам вернусь. — Женщина, опомнившись, повела бабушку в комнату. — Пойдем бабуль, тебе нельзя долго стоять, ложись к себе в постель. — Дай хоть обниму её, коль так давно не видала! — Нет, нет, это не она. Ложись, ложись, сейчас приду. — За приоткрытой дверью слышался их пусть и не громкий, но очень внятный разговор. В ожидании хозяйки квартиры, я даже была рада простоять пару минут в одиночестве, пытаясь понять, что случилось и развеять образовавшийся туман. С кем меня спутали и о какой смерти идет речь? Не может же человек так просто обливаться слезами при виде знакомого лица в незнакомке. — Извините, что заставила вас ждать и позвольте представиться, меня зовут Элиза, можно просто Эли. — Женщина протянула мне руку и улыбнулась одними губами. — Пройдемте, я покажу вашу квартиру. — Элиза направилась в лифт и нажала на 12 этаж, а я поволокла за собой свой небольшой чемодан. Оказавшись в лифте, мы некоторое время стояли в тишине, она вдумчиво смотрела на свои руки. — И ещё раз извините за то, что привели вас в замешательство. У бабушки серьезные проблемы со здоровьем, из-за чего у нее случаются провалы в памяти, да и вы очень похожи на…- Она снова замолкла и тут же продолжила. — Неважно. — Все в порядке, не переживайте. — Сказала я это с необычайной легкостью, но следующие слова будто так и застряли комом в горле. — Не сочтите за излишнюю любопытность, но не могли бы вы мне показать или рассказать о Миз… — я замолчала в надежде вспомнить имя, которым меня назвали всего несколько минут назад, но так и не найдя его в памяти, продолжила слегка покраснев. — девушке, с которой вы меня спутали? — Двери в лифте распахнулись, и мы вышли в коридор, оказавшись прямо напротив квартиры под номером 47. Элиза неторопливо отворила входную дверь и пропустила меня внутрь. — Хорошо, я все вам расскажу, только перед этим мне нужно вам кое-что показать. — Ее голос звучал растерянно, а глаза взволнованно рассматривали все вокруг. Мы прошли в небольшую комнату, которая скорее всего та самая уютная спальня, о которой мне говорил мой старший брат. — Здесь, в этом шкафчике лежат книги и некоторые рукописи девушки, что жила в этой комнате. Эту квартиру она снимала с матерью и прожила не больше года, как вдруг произошел несчастный случай. Мы так сильно смутились увидев вас, потому что вы очень похожи внешне, разница, я думаю лишь в прическе и в возрасте. Ей было всего восемнадцать, когда мы узнали о её гибели. Никто так и не смог подтвердить настоящую причину смерти, но это повергло в шок всех ее знакомых и близких. Прошло три года с тех событий, но мы не смогли выбросить эти вещи. Есть в них нечто такое, что не поддается объяснению, но если вдруг пожелаете от них избавиться — дело ваше. Это единственное, что осталось от прежних владельцев, все остальное в квартире новое, можете не беспокоиться. — Она снова улыбнулась, но уже более искренне. — Спасибо, что рассказали. — Я вздохнула в попытке понятнее выразиться. Голова кружилась от неожиданности услышанного. — Вещи я не стану выбрасывать, все же они занимают не так много места и к тому же это книги. И вы правы, в этих вещах ощущается нечто живое, вечное. — Я скривила непонятную гримасу, похожую на улыбку, стараясь как можно лучше скрыть свое беспокойство. — И вам спасибо за понимание. Мы живем двумя этажами ниже, но не переживайте, нарушать ваш покой не будем. — В голосе пропала тревога и слышались умиротворенность и доверие. — Если у вас будут какие-то вопросы, можете спокойно обращаться за помощью, будем только рады. — Женщина поспешила к входной двери. — Конечно. — Я вновь улыбнулась и закрыла за ней дверь. Восемнадцать лет. Ей было восемнадцать, когда она умерла. Страшно представить, а она моя ровесница…была бы. Я снова поплелась обратно к тому шкафчику. Книги лежали на верхней полке в необычном порядке. Отдельно, в одной стопке лежала эксклюзивная классика, а неподалеку книги японских авторов. Полкой ниже располагались детективы и множество романов современных писателей и все эти книги были покрыты тонким слоем пыли, было видно, что к ним давно не прикасалась рука человека. Во всех книжках можно было найти закладки, но я пугалась в них заглянуть. В выдвижном ящике лежало огромное количество бумаг и альбомов и взяв в руки один и них, я выронила лист бумаги, что лежал сверху. Наклонившись поднять, я заметила под шкафом небольшую папку и приложив все усилия, все же смогла достать ее своими тонкими и слабыми ручонками. Под прозрачным чехлом, на первой странице мелким почерком было написано «Неотправленные письма», а рядом прикреплена крошечная полароидная фотография. От одного взгляда на эту фотографию по всему телу пробежала дрожь, а сердце будто покрылось толстым слоем льда. На ней запечатлена юная девушка с длинными черными как ночь волосами, а на лице можно лицезреть счастливую улыбку. Фотография сильно отсвечивалась, поэтому сложно было разглядеть черты лица. Я судорожно листала страницы небольшой папки в надежде найти еще какие-нибудь фотографии, но наткнулась на ее портрет. Это был её портрет, в этом я точно уверена, но все еще не могла поверить в увиденное мной, казалось, будто на нём изображена Я. В ушах пронесся звон, а голову вскружило так, что я с трудом могла устоять на ногах. Присев на краешек стоящего рядом кресла, в надежде не упасть, потеряв равновесия, я вдруг заметила, что за все время, что я пробыла в этой квартире и глазом не взглянула на обстановку, на всё что меня окружает. Не увидела ничего, кроме её вещей. Не в состоянии унять дрожь в теле, я продолжала смотреть на рисунок. Портрет был нарисован простым карандашом, но не ею самой, это было заметно. На некоторых страницах папки я встречала и её работы, их было мало, но отличить её почерк было несложно. Работа, что я держала в руке, на обратной стороне была кем-то подписана аккуратными и мелкими буквами, что гласили: «Для Мизуки, с любовью». На себе я ощутила всю тяжесть прописанных слов. Я не ошиблась, эта она. Невообразимо представить боль тех, кто потерял её. Найдя в себе силы встать, я направилась обратно к столу, располагавшийся у черного шкафа и вновь взяла в руки папку. Страница за страницей мне встречались тексты, распечатанные на белой бумаге и лишь изредка те, что писались от руки. Писались они красивым, но очень мелким, резким и непонятным почерком для тех, кто привык видеть пред собой крупные буквы. И один из таких текстов, что произвели на меня сильно впечатление был написан на маленькой, растрепанной бумажке: «Не люблю писать о чувствах, которые не понимаю, а еще больше о тех, что никогда не испытаю. Ты прав, я тебя не люблю и так же честно не люблю десятки других, но поверь, я никогда не забуду те зелёные глаза, что обволакивали теплом всё тело лишь одним взглядом. Руки, что бережно держали меня за талию, чтобы я не упала со скейта. Голос, что пел мне песню моей любимой группы на ночь, чтобы я уснула. Высушенные ромашки, что были подарены вместе с открыткой, которые все еще пахнут поздним летом. Тело, что грело теплом в самые суровые и холодные дни. Не забуду и губы, которые целовали так жадно, будто мое тело и губы были воздухом, который им необходим. Не забуду и не прощу себя за то, что пустилась прочь и отреклась от этого всего. Сама простить себя я не в силах и не надеюсь на твое прощение, лишь сердечно молю — отпусти и позволь мне тебя отпустить. Не скучаю. Прощай.» Из глаз невольно выкатились слезы и упали на сжатый в руке лист бумаги. Это было самоубийство. Письмо не адресовано одному человеку и нельзя было назвать его предсмертным, но я точно знала, что она покончила с собой. Самоубийство совершенно незнакомого мне человека, но почему же мне так больно? Потому что во мне увидели её? Потому что мне её жаль? Нет, вовсе нет. Со мной всегда так было. Меня легко может растрогать или опечалить что-то, из-за чего я могу плакать часами. Я всегда была слишком эмоциональной, я слишком открытая книга, всё нараспашку, но я всегда понимала причину возникновения своих чувств и эмоций и могла их себе объяснить, а сейчас все совсем иначе. Я не понимаю эти слёзы, будто они и не мои вовсе. Оглядываясь вокруг, я почувствовала жуткое и страшное одиночество, хотелось сбежать к семье и друзьям. Взяв в руки свой телефон, я уже собиралась набрать маме и сказать, как сильно я по ним скучаю, но что-то меня удержало. Нет, я обещала им, что справлюсь, ещё не время, нельзя заставлять их переживать, я слишком их люблю. Как никак сама ведь пожелала переехать и начать жить самостоятельно. Не могу бежать, нужно узнать как можно больше о ней.