Колыбельная для Куникудзуси

      Сказителю никогда не приходилось молить о чем-то. Никогда он не был жалок, никогда не терял гордости. Лишь сегодня, в этой сто шестьдесят восьмой битве, он опустил свою высоко задранную голову, потянувшись за тем, что принадлежало ему. Сейчас он лежал на земле, поверженный и униженный. Уродливо стекала с его разбитого в кашу лба жидкость для циркуляции, которая теперь стала пурпурной из-за кучи примесей, введенных в его тело при помощи трубок, приваренных к его спине. Учёные шептались о том, что они необходимы для контроля, а вот ему в лицо откровенно врали, что они будут распределять «силу божественную» по его телу. Перед глазами мелькнул образ того момента, когда он не смог сразу выбраться из кабины управления из-за них. Как они держали его… Словно марионетку. Так эти мудрецы решили управлять собственным архонтом, которому они должны преклоняться! В прочем, это осознание его не особо взбудоражило. Будь он здоров и силён, он бы сжал кулаки, разозлился и обрушил свой божественный гнев на Азара и всех его приспешников. И примерно бы в этот момент он бы понял, что трубы его не пускают. Да, смешно бы тогда было. Величественный образ нового бога Сёки но Ками, раньше вселявший в него благодать и алчное счастье, теперь вызывал лишь рвотные позывы. Ох, как же будет хорошо, если прямо сейчас его стошнит и он умрёт, задохнувшись! Увы, рвоту осуществить было совсем никак — фарфоровый корпус, разломанный напополам, пережимал пищевод, дыхательные пути и парочку важных артерий. Но, видимо, не так уж все это и важно, если он все ещё находился в сознании. Было бы гораздо лучше, если бы он потерял сознание. Ему бы сейчас не было так больно, по крайней мере. Хотя, что-то внутри ныло о том, что он такого и заслужил. Глаза не закрывались. Ужаснейшая пытка, на самом деле — хотеть спать и иметь для этого все условия, но не засыпать. Вместо этого пялиться, не моргая, на своё божественное величие, некогда преклонившееся мелкой сошке. Божественное величие смотрело на него, опустив голову. Надменно и сожалеюще оно впивалось ему в душу. — Почему ты так слаб, Сёки но Ками? Почему ты позволил маленькой сопле забрать то, что поддерживало твою величественную жизнь? Слова эхом отдались по стенам и пришли к неродившемуся Богу. Он заскрипел и безумно захихикал, а потом подал голос из кабины управления. — Почему ты так слаб, С… Почему ты позволил маленькой сопле забрать единственную вещь, поддерживающую твои ничтожные стремления? Больше Сказитель не решался говорить с ним. Лишь пялился на него, и сколько бы сил он не прикладывал, закрыть глаза он не смог.

***

Прошло достаточно времени, чтобы жидкость для циркуляции свернулась и высохла, а каша на лбу покрылась тромбом. Глаза были уже красными, шея и ещё несколько конечностей распухли, но Сказителю было все равно. Он выл, кричал, звал на помощь, но никто не приходил. Ни учёные, ни солдаты Фатуи, охранявшие его хоромы, ни мудрецы, никто. Видимо, узнав о его поражении, все просто испугались и смылись. Вот она, вера и верность новому богу. Всем стало все равно ровно в ту же секунду, когда он лишился сердца и стал слаб, словно младенец. Вдалеке послышались шаги. Наконец-то, пришёл хоть кто-то. Шаги были такие медленные и такие далекие, что Скарамучча задумался, кто это. Не звонкий стук каблуков, как у мудреца или Дотторе. Не скрип сухих кожаных сапогов, как у солдата Фатуи. Словно… Словно гэта из дорогого дерева. Неужели… Размытый слезами в раздражённый глазах, пурпурный силуэт склонился над ним. — Мама?.. — Тебе, должно быть, так тяжело, родной. — нежный голос лился в его уши словно мёд, обволакивая всю его голову безумной нежностью. — Ты страдал так долго… Пора отдохнуть. — Я подвел тебя, мама… Я не стал тем, кем мне предназначалось при рождении. — Это не страшно. Я хочу, чтобы ты выбрал своё предназначение сам. — Она погладила его по щеке и смахнула с его лица слезу, смешанную с пурпурной кровью, — Но тебе нужно отдохнуть и восстановиться. Осторожный поцелуй в разбитый лоб. Куникудзуси внутри него взвыл, и он окончательно расплакался. — Мама, я не могу уснуть! — дрожащими руками он схватился за её рукав. — Я не спал так долго, так долго, мои глаза не закрываются! — Хочешь, я спою тебе колыбельную? Куникудзуси затихает и ослабляет хватку на рукаве. Мягкая ладонь проводит по его векам, закрывая их. По его разрушенным хоромам льется песня, которую он не слышал уже очень, очень давно. «Сакура, сакура Расцветает под луной. Осенью, Будем вишню есть с тобой.» Как же ему этого не хватало, как же Куникудзуси не хватало материнской нежности, как же он без неё очерствел. «А пока, а пока, Закрывай свои глаза. Напитает сочный плод Июльская гроза…» Сознание постепенно проваливались в темноту. Наконец-то… Вместе с сознанием Сказителя рассеялась и иллюзия того, что он хотел увидеть больше всего. Нахида поднялась и рассмотрела тело. Как же жаль этого беднягу... Брошенный своим создателем, оставленный на произвол судьбы ребенок. Да, у неё будет много дел. Как минимум, ей придётся заработать доверие Сказителя без обманчивого нежного образа.