Недостоин быть достойным

      Это был закат в лесу. Солнце, опадая не яркими лучами, уже почти не грело, пока ветер, касанием легким, пробирал до дрожи. Казалось, что тот проходит своими легкими руками по самим костям. Ветви совсем близких деревьев трепетали в танце какой-то своей мелодии.       Но это все было не важно сейчас. Все было не важно. Он увидел его — замену всего его мира. Он был всего в нескольких метрах, стоял под деревом, сложив руки за спиной и улыбался ему. Улыбался нежно, но в тоже время и слегка грустно. Он всегда делал так. Всегда. Может он и ребенок, но он все понимает, он все видит.       Кажется, ничего не может его остановить, чтобы подбежать и вцепится в ноги (выше он просто не дотягивался, но он скоро вырастет и будет бросятся на грудь, он уверен), не не намереваясь отпускать его никуда в ближайшие несколько часов минимум. — Мир-Мир-Мир-Мир, — тараторит он, как всегда. Длинное имя «Междумирец» никак не ложится на язык. И его снова гладят по голове, так нежно и аккуратно, придерживая второй рукой за спину. Но все так же отстраненно. Хотя нет, не то слово… С трепетом, излишним трепетом сохранности каждой складки на его одежде. — Привет, Лололошка, — тихо говорит он сверху. Ласково, может даже умильно, улыбаясь и отстраняется. Делает маленький шаг назад, как бы одним движением говоря «отпусти». Он же не хочет, но делает. Это странно, нелогично, но он все равно делает. И не говорит. Делает и не говорит почему. — Как ты, солнышко?       По голове снова проводят рукой в перчатке. От нее веет почти незаметной прохладой. Он бы приластился, если бы руку не убрали. Он же не кусается, не надо, но он все равно делает. Зато он садится перед ним на корточки, аккуратно беря его за руки. Это никогда не помогало, и он прыгает уже на шею, цепляясь крепко, как только может. — Все хорошо, — уверяет он. Нехорошо, но он не скажет. Если он скажет иначе, он не придет. Станет еще хуже. Так что все хорошо. Дети умеют врать, а взрослые не догадаются. Никогда не догадываются. — Тише-тише, — говорят ему уже на ухо. По-другому уже никак, раз он в шею вцепился. И это хорошо, пока его руки не пытаются убрать. Мягко, почти невесомо, но все же. Как всегда. Он не отпустит. Никогда. Он прижимается только ближе. Взрослый от этого почти незаметно вздрагивает, но ребенок все видит, все чувствует. — Малыш, — выдыхает он, почти не слышно, кладя руки на него. Все так же слишком аккуратно.       А потом он, хоть и ребенок, но все же толкает взрослого в грудь так, что он теряет равновесие и оседает совсем близко к стволу одного из деревьев. А ребенок лишь лезет вверх, почти что оказываясь на взрослом, весело улыбаясь. И тот, слегка смутившись, улыбается в ответ, смотря на него снизу вверх. — Ты долго меня не видел, я уже вырос, — с легким смешком сказал ребенок, обнимая взрослого сам, падая на его грудь. — Ха-х, ладно-ладно, — сказал Междумирец, принимая свою участь в виде подушки на земле. — Как скажешь.       И в таком положении будто и ветра продувающего не было, да и усталости от прошедшего дня тоже. Можно было, кажется, обо всем забыть. Чувство полной защищенности так и окутывала, заставляя расслабится. Если бы еще и Междумирец не боялся сломать его каждым прикосновением, было бы еще лучше. — Я люблю тебя, — расплываясь в довольной улыбке, что была еще шире, сказал ребенок. А взрослый, на секунду, замолчал. — Я не достоин тебя, малыш, — выдохнул он, покачав головой. — Достоин, — говорит ребенок, мотая головой. Еще как достои, даже если не понимает. Его голубые глаза встречаются с фиолетовыми, пытаясь переломить правду на свою сторону. Своей силой, своей волей, свой уверенностью. Это показалось бы смешно, если бы не что-то, действительно сокрытое в них. И «проигрывает» взрослый, закрывая глаза, не признавая чужой победы, но уклоняясь от состязания в целом.       Только когда он снова смотрит перед собой, то инстинктивно вздрагивает, не успевая даже осознать. На него смотрели фиолетовые аметисты. Такие же, как и у него (может даже темнее). Не голубое полотно яркого неба или какого-нибудь моря, нет. Темное, переливающееся, неестественное, клубящееся где-то глубже, показывая только часть себя, будто бы играясь, показывая, что оно здесь, но ты его не достанешь.       Но стоило только моргнуть, как вот светлый ребенок с чистым небом во взгляде. Он не удивляется, будто понял, будто знал, но он все так же смотрит на него, будто бы этого мгновения не было, будто бы он просто радуется «победой». Будто бы ничего не было.