снова видеть сны

— Нари? Рука Сайно в его руке, сжимает пальцы до приятной боли, до нужного и необходимого «я рядом». Хлопковые простыни тихо шуршат под каждым движением горячего тела, кончик хвоста подрагивает, ударяя по кровати, уши прижаты к голове, и все звуки слышатся как окутанные ватой и спрятанные за стеклом. Взгляд прикипает к одной-единственной точке — капле пота, стекающей по смуглой, обласканной солнцем и песками коже, от лба по линии переносицы к распухшим от поцелуев губам. В глаза Тигнари не смотрит: они закрыты, и так, наверное, легче. Потому что ему и без того жарко. Это единственное, что утопленное в простынях тело способно ощущать. — Хорошо. Так хорошо. Влажные губы мажут по макушке, теряются в волосах, находят самый кончик уха. Тигнари от наслаждения выдыхает — тихо и прерывисто, потому что в голове откуда-то есть знание, что им стоит быть немного аккуратнее. Его ладони чертят косыми царапинами спину, чувствуя подушечками пальцев, как под ней от напряжения перекатываются мускулы; Сайно везде, и его так много, что кажется — за пределами тесных объятий его не существует, он пропадёт и растворится, как утренняя туманная дымка над деревьями Авидьи. — Нари, — повторяет Сайно одними губами, льнёт ближе, Тигнари тонет в простынях ещё глубже, и тело захлёбывается новой волной жара. И на ухо со слабым укусом выдыхают снова, настойчивее: — Нари. — Я здесь, — отзывается сухое горло, — да, пожалуйста, вот так… И выгибая спину так, что та теряет контакт с пропитанной горячкой постелью, Тигнари открывает глаза. И просыпается. Тело всё ещё трясёт так, будто у него температура под сорок и лихорадка донимала всю ночь. Тигнари хватает воздух часто, едва балансируя потребность дышать с объёмом лёгких; рука, в которой совсем недавно так чётко и нужно чувствовалось присутствие чужой руки, безвольно комкает простыни. Глаза растерянно моргают в засвеченный зеленью потолок, грудная клетка поднимается и опускается — как данность, а не как потребность. Он дома. В Гандхарве. Тигнари выдыхает снова — тише, разочарованнее. И спина тут же отзывается болью-напоминанием о том, что лежать в этой кровати — уже само по себе достижение для достаточно счастливых на удачу. Тогда, наверное, ясность окружающего приходит окончательно. И Тигнари со вздохом, полным сожаления, поворачивается на бок. Сон. Просто сон. Просто сон? — Ты ворочался, как горячечный, — бормочут невнятно со стороны стола. — Я уже думал тебя разбудить. Тигнари приходится перевернуться снова: чтобы понять, откуда исходит голос и почему в своём доме он не один. Но «не один» оказывается простой истиной. Генералом махаматрой, сидящим за его столом, с головой на спинке кресла и выражением лица человека, который, в отличие от Тигнари, не лежал всю ночь под одеялом. Не лежал вообще. Сайно… разительно отличается от человека, которого Тигнари видел там. По ту сторону закрытых век и мерного дыхания. Он собраннее, спокойнее, даром что тени под глазами выдают самую компрометирующую информацию о том, что он здесь давно и даже не думал засыпать. Губы снова обветрены песком, почти не выделяются на кофейной коже, глаза открыты — и всё равно искрятся тем, чего Тигнари не видел во сне. Смешливым озорством, будто Тигнари не ворочался, а бормотал признания в любви. Морщась от пронизывающей боли, Тигнари кое-как садится на кровати. В Гандхарве нет зеркал, но, со слов Коллеи, его спина сейчас оставляет желать лучшего — «не переживайте, мастер Тигнари, в какой-то степени это даже красиво». Тигнари и не переживает. Ему доставалось намного хуже, чем шальная молния, угодившая не в то время и не в то место. Просто давно не приходилось испытывать это странное чувство — боль пополам с ещё не прошедшим… возбуждением. — Сидел здесь всю ночь? — спрашивает Тигнари ворчливо вместо так и просящегося на губы «И тебя с добрым утром». Когда-нибудь их взаимоотношения перестанут напоминать соревнование в том, кто кого лучше изучил и кто по кому шутливее проедется. Когда-нибудь — а пока Сайно просто ровно поводит плечами, так, будто Тигнари ему за это ещё и должен. — Не спалось, — отвечает односложно. И после долгой паузы, взвешивая каждое слово, как на минном поле, тянет: — Ты как?.. Тигнари молчит пару долгих секунд, взвешивая ощущения и определяясь с нужным словом. Горячо — слишком компрометирует. Паршиво — не соответствует правде. Хочу тебя поцеловать — он ещё не настолько отчаялся. — Терпимо, — отделывается Тигнари. Но необходимость поделиться мурашками по коже будоражит и толкает куда-то в пропасть отсутствия логики, и Тигнари, прячась под краем одеяла на случай красных щёк, улыбается: — Мне снился сон. Впервые с самого детства Тигнари приснился сон. Наверное, это должно значить, что у них — у всех них — получилось. Ни одному человеку в Сумеру не снятся сны — это данность, такая же, как то, что вера в мудрецов непоколебима. И если со вторым Тигнари ещё мог поспорить, то первое входило в категорию фундаментальных законов, нарушить которые не вышло бы при всём своём желании. Детям сны снятся, взрослым — нет. Твой последний сон — это окончание детства. Больше никогда. Это странно — так просыпаться, когда знакомо-далёкое чувство всё ещё выдаёт его судорожным дыханием и неровным сердцебиением. Странно воскрешать в памяти улыбку, когда вскакиваешь с кровати с рассветными лучами после приятного сновидения и весь день хранишь в голове туманные фрагменты, пока их не вытеснит что-то ещё ярче и живее. Странно первым делом после пробуждения натыкаться взглядом на человека, который звал его Нари, комкал простыни и превращал всю реальность только в своё имя. Человека, который понятия не имеет, что именно Тигнари снилось. — Тебя лихорадило? — сначала не понимает Сайно. Тело вздрагивает, кренится, он встаёт со стула, на котором ночевал, и присаживается в изножье кровати. Одеяло шуршит, Тигнари сглатывает. Чужая рука механически ложится на его колено, прощупывая сквозь пух в жесте поддержки, которую Сайно просто не умеет оказывать словами. — Галлюцинации? Бред? Мне позвать Коллеи с лекарствами? Тигнари нетерпеливо мотает головой. Какой же он простодушный, когда доходит до вещей, на которых компетенция генерала махаматры заканчивается. — Мне снился сон, — повторяет упрямо, с улыбкой. — Самый настоящий. Не галлюцинация. Не бред. Сон. Тигнари помнит свой последний сон — перед тем, как они пропали напрочь и он стал считать себя совсем взрослым, в этой волочащейся по полу рясе Академии не по размеру. Во сне он бродил по пустыне с лупой от матери и биноклем от отца, и солнце совсем не жарило, только заставляло улыбаться, подставляя лицо, и песок не обжигал ноги, а расступался перед ним, как море перед змеем из легенды. Тигнари был исследователем. Молодым — вернее, безмерно юным — и отчаянным, авантюристом, который вот-вот разгадает все тайны земель царя Дешрета. И теперь это. — Тебе снился сон, — медленно повторяет Сайно. Раньше, чем Тигнари успеет остановить, возмутиться или хотя бы понять, его сухая ладонь ложится на лоб, проверяя температуру. Тигнари по лицу — читать Сайно сложно, но только если ты не знаешь, чего от него ожидать — удостоверяется, что не болен настолько сильно, а потом поддевает со старой улыбкой: — Что теперь, генерал махаматра? Арестуешь меня? Кажется, видеть сны у нас немного запрещено. Сначала в глазах Сайно и правда что-то мелькает. Знакомое, до боли изученное — знание, что сейчас он посмотрит на Тигнари, задержит взгляд на мгновение и предаст все свои заветы и клятвы до последней. Потому что сколько раз уже предавал. А потом Сайно и сам улыбается. Призраком, но… наверное, ему надо дать время привыкнуть. — С сегодняшнего дня не запрещено, — говорит шёпотом. Ради желания просто его поцеловать Тигнари даже высвобождает непослушные руки из-под одеяла. Тело идёт на компромисс неохотно — сначала даёт о себе знать свежая рана, потом так и не сошедший жар. Но Тигнари справляется. Тянет Сайно за плечи. Кладёт его почти плашмя. И под ворчливое «Я тебя с концами задавлю» наконец-то целует. Сами редкие встречи с Сайно — это праздник, которого ждёшь как фестиваля в честь дня рождения Архонта, не меньше. Что уж говорить о поцелуях. Что уж говорить о том… что Тигнари испытал во сне. Другие люди, другие обязанности, конспирация, чтобы в файлах Акаши не появилась новая строчка в графе «близких отношений» — в доводы «против» идёт всё что угодно. В доводы «за» тоже. Лишь бы удержать Сайно при себе ещё на одну ночь. Немного. С первыми рассветными лучами точно всё. (и ещё один поцелуй напоследок, прежде чем расстаться до призрачной возможности встретиться снова) — Чудно, — шепчет Тигнари ему в губы. — Не хотелось бы умирать за решёткой. Сайно ловит его взгляд — озорной, подначивающий. Ведётся на провокацию, как тысячу раз до этого: — Твоей смерти нет в моих планах. Потерпи, пока не умру я. Потом он снова садится. Неохотно. Сайно постоянно повторяет, что Тигнари для него сродни зависимости от благовоний, расширяющих сознание: раз попробуешь — и уже не остановишься. Возможно, не повторяет, возможно, Тигнари читает это по его взгляду, когда воля и дрессировка матры диктуют прекратить, пока не проявилась слабость. Возможно, Сайно ни разу и не говорил о том, что Тигнари для него не просто чудной зверёк из категории потенциально вызывающих интерес. Пускай. Тигнари видит по его взгляду, что всё именно так, как он себе думает. Ему больше и не надо. — Не собираюсь видеть твою смерть, — сообщает Тигнари упрямо, — я уже с вашей самоубийственной миссией натерпелся. — Самоубийственной? — поднимает бровь Сайно. — Я хотя бы не собирался нашпиговать стрелами каждого Фатуи, который сунется на мою территорию. — О да, ты сделал хуже. — И меня ни разу в жизни не било молнией. — Где тебе, — вздыхает Тигнари с наставническим терпением. Молчит секунду и осторожно добавляет: — Не так уж и больно. У Сайно сложное лицо — лицо человека, который собирается поспорить, как будто ему лучше знать. У Тигнари готова доказательная база из собственной спины и полного списка прилагательных, которыми можно описать болевые ощущения от удара молнией; в этом споре он точно не проиграет. Но Сайно не спорит. Даже рот не открывает. Его рука, вдруг соображает Тигнари, всё ещё лежит на его колене — сжимает, но не так сильно, не так собственнически, как во сне. Возможно, пару лет назад он бы порядком растерялся от этого факта. Теперь же, когда он знает, что для обычного Сайно это потолок заботы, которую он может предоставить, воспринимается намного спокойнее. Рано или поздно бутоны распускаются. Тигнари как раз подумывает попытаться встать, потому что положение теней на стенах говорит о том, что давно пора — но Сайно вдруг спрашивает с поднятыми уголками губ: — И что же тебе снилось? …и вопрос слёту ставит Тигнари в тупик. Его последний сон из детства был приключением в пустыне. Его первый сон из взрослой жизни оказался… слишком личным даже для человека, который этот сон разделял. И не только сон. — Ты, — уклончиво отвечает Тигнари, надеясь, что этого будет достаточно. Надеясь зря: он не единственный, кто за годы близких отношений поднаторел в угадывании эмоций по одному росчерку брови. Сайно усмехается: — Я. — Ты, — повторяет Тигнари уже более раздражённо. Что студенты, что Сайно — всем приходится повторять дважды, будто его не слушают вовсе. — Что смотришь? Я не буду оправдываться. Оправдываться — нет, но бояться — очень даже. Тигнари удивляется сам себе. Он не помнит, что такое страх, с тех самых пор, как впервые посмотрел в глаза генерала махаматры и понял, что его ужасные шутки — последний оплот его хрупкого неодиночества. К любому дикому зверю нужен свой подход. Сайно не исключение. Тигнари просто не хочет признаваться ему в том, что новые порядки в Сумеру для него начались с одной постели на двоих и пронизывающего жара по всему телу. С влажных губ и срывающегося с них Нари. Сайно так редко зовёт его не по имени и титулу. Это Тигнари всё равно — а в Сайно играют старые привычки. — Не надо оправдываться, — наконец вздыхает Сайно. Его рука всё ещё лежит на одеяле, на колене, на Тигнари. Ему даже интересно, сколько она там протянет, прежде чем глубоко укоренившееся «никто не должен знать» возьмёт своё. — Просто любопытно, каково это — снова видеть сны. — Ты не помнишь? Сайно мотает головой. — У меня мало что осталось от детства. Помню песок. И жару, — он рефлекторно облизывает губы. — И орехи с пальм, на которые я забирался, были вкусными. Тигнари тянется к нему — тоже рефлекторно, потому что к Сайно просто хочется прикоснуться. Рядом с Тигнари он так удивительно теряется, не находит себе места, не знает, что сказать — сколько лет прошло, и паузы занимались поцелуями, и затянувшиеся паузы тем, что виделось во сне, а он всё такой же. Как только разговор теряет нить, ведущую к работе, безнадёжно плутает в лабиринте. — Тебе стоило этой ночью поспать, — говорит Тигнари с сожалением. — Вспомнил бы, каково это. Потрясающее чувство. — Правда? И на что похоже? — Вот сегодняшней ночью и узнаешь. Похоже на облако, на котором ты просто лежишь с ощущением, что мягко, но призрачно и оборвётся в любой момент. Похоже на эффект от особо опасных грибов с галлюциногенами — реально, пугающе реально, но когда-нибудь придётся открыть глаза. Похоже на маленькую жизнь и маленькую смерть, которая существует только за закрытыми глазами и мерным дыханием. Тигнари искренне сожалеет, что рана сделала его таким слабым: он бы с удовольствием поменялся с Сайно местами, чтобы посмотреть на его лицо. Узнать, каким будет его первый сон после стольких лет абсолютной черноты за веками. Но не говорит ни о чём из этого. Нет нужды. Сайно смотрит прямо в глаза, прежде чем наконец отвести лицо и на мгновение потерять осмысленность за ресницами. Он проводит так всего пару секунд, а Тигнари в обострившейся тишине кажется, что ещё одна — и он рухнет от усталости прямо на него. Не то чтобы он против. Но врачебная гордость берёт своё даже там, где пациент на самом деле он. — Почему ты не спал? — вздыхает Тигнари. — Хотел убедиться, что ты в порядке. Из груди так и рвётся вздох недовольства, но Тигнари давит его закушенной щекой. Ужасная привычка. Стоило бы заняться ей вместе со стремлением грызть любой кончик пера, попадающий в руки. — Как видишь. Теперь можешь дать мне встать. Сайно медлит — ещё мгновение, как то самое, которое Тигнари до сих пор помнит, когда уже проснулся, но мозг упорно пытается вернуться в приятное сновидение. А потом чуть приподнимается, чтобы Тигнари мог высвободиться из плена одеяла и усесться, уронив на пол босые ноги. Прохладно. Самое то для колотящегося от ночного жара тела. — Ты ведь не задержишься надолго, да? С ногами на деревянном полу приходит и окончательное осознание реальности утра. Сон закончился, теперь только дневная рутина — патруль, забота о других раненых, постепенное принятие реальности, в которой Тигнари может видеть сны. Приятные сны. Приятные, не запрещённые законом и лично генералом махаматрой сны. — Нет, — отзывается Сайно, почему-то избегая смотреть ему в глаза. — Прости. Я… возвращаюсь на пост. — Это хорошие новости, — подбадривает Тигнари с улыбкой, — так почему ты на меня не смотришь? Во сне тоже не смотрел. Но во сне Тигнари чувствовал. Он чувствует и сейчас, на самом-то деле. Сайно — феномен, от которого не избавиться, если он по любой из тысячи причин решил появиться в чьей-то жизни. Неуловимый, как призрак, независимый, как дворовый кот, гордый до невозможного — приходит и уходит, но не когда захочет, а когда получается. Если привлечь его интерес, до конца жизни с сетчатки не выжечь ответный взгляд. Тигнари, возможно, один из немногих, кто не хочет искать способы при всём желании. Ему просто… хотелось бы иметь возможность чувствовать почаще. Не только во сне. — Мы станем видеться ещё реже, — спокойно говорит Сайно, и только натасканный на его эмоции различит в пониженном тоне намёк на сожаление. — Это не моя вина. Просто… — Обязанность, — подхватывает Тигнари. — Всё нормально. В любом случае я рад, что ты… И дальше язык подводит. «В порядке» — недостаточно. «Возвращаешься к работе» — альтруистичная ложь, а Тигнари тот ещё эгоист. «Всё ещё со мной» — тоже ложь, потому что Сайно уйдёт рано или поздно, даже если предложить ему завтрак, даже если из-под земли достать новую колоду карт, даже если сказать, что Коллеи скучает. Особенно если сказать, что Коллеи скучает: на него это почему-то действует как огонь по пяткам. Так что Тигнари, ощущая полное бессилие в невозможности солгать и подобрать правильное слово, просто со вздохом укладывается снова. На этот раз Сайно на плечо, чтобы физически вынудить его придержать, почувствовать прикосновение, зажмуриться от приятного тепла. — Ты спас мир, — бормочет Тигнари сонно, — и даже не остаёшься отпраздновать. Плохая манипуляция, но в его болезненном состоянии какая есть. Сайно тихо усмехается, обдавая дыханием прижатые уши: — Мы спасли. Такое не обходится без последствий, которые нужно разгребать. — Не ворчи по утрам. Мне хватает твоего постоянного настроения, чтобы ещё после хороших снов с тобой справляться. Ладонь Сайно, поддерживающая его за плечо, скользит по спине ниже — осторожно, едва касаясь, чтобы не разбередить раны. В животе всё скручивает от того, что он без учебников по заботе старается быть заботливым, и Тигнари давит улыбку под закрытыми веками. — И какое же у меня постоянное настроение? — Ворчливое. Сайно щиплет его у основания хвоста, просто чтобы показать, что разочарован такой однозначно субъективной оценкой на собственный счёт. — Так и не скажешь, что тебе снилось, — не спрашивает, а констатирует факт. Тигнари сначала вздрагивает — потому что хвост чувствительный, и Сайно об этом прекрасно знает, — а потом фыркает. Пальцы ложатся на чужое бедро, выписывают узоры, наверное, похожие на искровые каналы, которые сейчас змеятся по его спине. Тигнари не переживает на их счёт. Рано или поздно сойдут, а Коллеи говорит, что они красивые. Интересно, какого мнения был бы Сайно. — Когда заглянешь в следующий раз — не скажу, а покажу, — обещает Тигнари шёпотом. — Может, тебе до этого приснится похожий сон, догадаешься сам. Ему даже смотреть на Сайно не нужно: улыбка чувствуется, как своя собственная, как одна на двоих. — Первая ночь, когда сумерцам снятся сны, а я провёл её у твоей постели вообще без сна. Такое упущение. — Малая властительница оценит твою жертву. Будешь видеть меня во сне каждую ночь. Тигнари проще сострить, чем выдавать очевидную признательность. Сайно тоже. Может, поэтому они и… вместе. Слишком хорошо друг друга чувствуют. И раньше, чем Сайно дойдёт до шутки про «это не жертва, это наказание», Тигнари поднимает голову. Потребность лицом к лицу и губами к губам ощущается так же остро, как в первую секунду после пробуждения; и если бы не рана, если бы не обстоятельства, если бы не знания, что это не самый подходящий момент… — Я имею в виду, — исправляется Тигнари с полуулыбкой, — что я был бы не против. Пока генерал махаматра глотает песок где-то в пустыне, я обыгрываю Сайно в карты третью партию кряду. Смешок оседает мурашками на самых губах. — Я не проигрываю в карты. — Ты вообще знаешь про концепцию снов? Это мой сон, и я решаю, кто в нём выигрывает. У Сайно задумчивый вид. Не знал бы его Тигнари — решил бы, что он действительно переживает насчёт возможности проиграть, пусть даже не наяву, пусть даже во сне человека, который ему… важен? Наверное, важен. Они ведь не говорили на эту тему, всё вышло как-то само собой. Уже много лет выходит. Очередным смешком и скрывшейся улыбкой Сайно оставляет Тигнари право решать, кто в его снах будет выигрывать в карты. Потом снова повисает тишина. Ленивая, спокойная утренняя тишина. Эти моменты на рассвете — до того как Сайно вспомнит, что у него есть работа, долг и иже с ними — самые драгоценные. Самые бережно хранимые на почётных полках памяти, чтобы доставать и встряхивать каждый раз, когда в сердце прокрадывается тоска от долгой разлуки. Тигнари привык быть сам по себе, принял эту мысль, когда их взгляды впервые разошлись и он покинул Академию, разругавшись с мудрецами и Сайно заодно; но привыкнуть — одно, а искренне наслаждаться — другое. Одиночеством без Сайно Тигнари долго наслаждаться не может. Есть знание, что его придётся отпустить. Есть знание, что он вернётся. Всё просто. А теперь… — Мне пора, — тихо говорит Сайно, дёргая плечом, чтобы рассветная дремота спала и Тигнари неохотно открыл глаза. …а теперь будет ещё одно знание. — Не расстраивайся, — бормочет Тигнари, отряхивая волосы с плеч, — но я не буду слишком сильно по тебе скучать. Я буду видеть тебя во сне. С детства Тигнари знает и понимает, что сны слишком непредсказуемы, чтобы говорить про них с такой уверенностью. В одну ночь ты исследуешь пустыню бесстрашно и как истинный искатель приключений, а в другую пески пожирают тебя без надежды на спасение, и ты просыпаешься, захлёбываясь потушенным криком. В одну ночь Сайно топит Тигнари в простынях и лихорадке, а в другую его призрачный силуэт только мельком появляется в тумане на горизонте. Но с Сайно главное — уверенность. Посоветовать верить инстинктам, даже когда знаешь, что удача не на вашей стороне. Попрощаться со словами «До следующей встречи» перед экспедицией в пустыню, которая может закончиться как успехом, так и провалом. Сказать «Я буду видеть тебя во сне» так, будто это и правда будет происходить каждую ночь. Тогда Сайно поверит. Тогда — может быть — даже улыбнётся перед тем, как снова скрыться в тени леса. — Неужели, — хмыкает Сайно в самое ухо. — То есть мне можно не спешить с возвращением? — Только попробуй. Говорят, из генерала махаматры получается отличное удобрение. — Кто говорит? — Я. Я учёный, мне можно. Тигнари закрывает глаза, вострит уши, чтобы услышать и запомнить этот смех до того, как он пропадёт за горизонтом и только и останется, что хранить его в воображении и распространять на подсознательно-неосязаемое. Представляет живую улыбку Сайно, которая не пропадает, даже когда он понимает, что её видят. Кожей фиксирует каждое прикосновение, особенно последнее — трепетное и всегда особенное, к самым губам. На прощание. — Обещай, что сегодня ночью выспишься, — просит Тигнари. Сайно настаивает на том, чтобы он не вставал с кровати — «Я разбужу патрульных перед уходом, за тобой глаз да глаз нужен». Поэтому приходится говорить вот так, ему в самую спину, за секунду до того, как силуэт целиком скроется за дверьми лесного домика. Сайно косит взгляд через плечо. — Обещаю над этим подумать, — говорит он наконец. — Ты меня заинтриговал. — Я умею, — легко соглашается Тигнари. Молчит, облизывая губы. — Возвращайся поскорее. Сайно кивает, будто обещание даёт, но они оба знают, что он сдерживает его от случая к случаю. Должность генерала махаматры — это качели от опасности к большой опасности, и если спасение мира воспринимать как второй случай, всё должно наладиться. Он вернётся. Не может не. — Береги себя, — советует Сайно напоследок. И уходит. Тигнари остаётся сидеть на кровати, трогать босыми ногами прогретый солнцем пол и улыбаться, ворочая и разбирая по деталям в голове свой первый сон за столько лет. Спина ноет, глаза в отсутствии необходимости поддерживать разговор слипаются, сухое горло крутит желанием выпить воды, кончики пальцев — желанием провести ими по чужой коже, чтобы разделить лихорадку на двоих. И пары минут не прошло, а Тигнари уже скучает. Жалкое зрелище было бы, если бы он выпускал эти эмоции дальше собственной головы. — Ещё увидимся, — шепчет Тигнари с улыбкой. Может, во сне, а может, наяву — кто знает. Пока что начинается новый день. И всё будет гораздо лучше, чем было до этого.