Вопреки канону

Калининградская квартира. Не апартаменты Московского, разумеется, зато уютная, с такой согревающей домашней обстановкой. По крайней мере Волжский так считал, хотя Вильгельм до сих пор не мог понять, что может быть уютного в вещах, каждая из которых просто лежит на своём месте, а не валяется, где попало. Но сейчас не об этом. Сидящий на диване Твангсте кидает короткий взгляд на окно—на улице идёт слабый дождик. Хмурое небо опустилось над городом слишком низко: казалось, что оно вот-вот упадёт и... Калининград несильно машет головой, отгоняя ненужные мысли и, переводя взгляд обратно, мягко усмехается. Рядом преспокойно лежит Гриша. Его голова покоится на коленях немца. На расслабленном лице застыла лёгкая, блаженная улыбка. Если не вглядываться, то можно было бы с уверенностью сказать, что Волжский уже давно спит, однако это было не так. Стоило Вильгельму совсем не надолго убрать руку от его лица, как тот недовольно хмурился и, не открывая глаз, начинал смешно тянуться вверх, водя носом по воздуху в поисках чужой руки. Вот и сейчас. Тонкие бледные пальцы Твангсте нежно, почти невесомо вырисовывали замысловатые узоры на лице Волгограда. Он и не сопротивлялся—с упоением наслаждался, лишь изредка щурясь, когда немец случайно задевал губы, не совсем приятно щекоча их. Вильгельм невольно улыбается, когда тот случайно причмакивает, видимо, на мгновение заснув. Запускает руку в тёмные волосы, аккуратно зачесывая выбившиеся пряди назад, и осторожно пропускает волосы между пальцами. Надолго не задерживается, кончиком пальца ведёт тонкую дорожку вниз, проводит по переносице, из-за чего Волжский невольно чуть подаётся вперёд. Касается немного вздёрнутой верхней губы и, аккуратно очерчив их по правой стороне, ведёт к подбородку. Медленно опускается к кадыку, лёгким движением проводит по ключице и довольно резко, осторожно коснувшись нескольких шрамов на шее, переносит руку к уху Волгограда, бережно заправляя очередную прядь. —Гриш...—тихо, слегка неуверенно зовёт Калининград и замолкает так же резко, как заговорил, ожидая слова Гриши. —Мм?—отзываясь, лениво мычит Волжский и, немного поерзав головой, ложится удобнее, шумно выдыхая. —Что, по-твоему, есть противоположность?—задумчивым тоном спрашивает Твангсте и, переведя взгляд куда-то в глубину своей квартиры, смотрит словно в пустоту, сквозь воздух. Рука его, к неудовольствию Волжского, прекращает вырисовывать узоры и медленно сползает на чужую грудь, найдя себе новое занятие: аккуратно поправляет складки на слегка свободной тёмной футболке. Гриша, не открывая глаз, вздыхает, но носом, как обычно, не тянется, лишь заводит собственную руку за голову, тыльной частью ладони чувствуя чуть шероховатую ткань чужих брюк. С ответом не спешит. Знает, ведь, прекрасно, что Твангсте любит поразмышлять на такие темы, потому лишь несильно приподнимает уголки губ, готовясь слушать. —Можно сказать, что противоположность—это предмет или явление, которое полностью расходится со сравниваемым или вовсе совершенно с ним не сходное.—уже воодушевленно продолжает немец, и поднимает руку вверх, словно прикрываясь от солнечных лучей.—Также противоположностями можно назвать взаимообусловливающие и взаимодействующие стороны диалектического противоречия: они противостоят друг другу в рамках единого взаимоотношения. Но ведь в единстве они дополняют друг друга и... Если быть откровенно честным, то Волжский... ничего не понял. В принципе, как и всегда, когда он начинает заводить подобные разговоры. Нет, они не были скучны—была бы воля Волгоград, то он бы слушал эти речи круглыми сутками, но вот только... —Ты меня слышишь?—с едва заметными нотками недовольства спрашивает Твангсте и аккуратно обхватывает чужое лицо рукой, совсем немного поворачивая его на себя.—Я тут распинаюсь... —Слушаю.—блаженно улыбается Волжский и томно смотрит на Калининград из под полуприкрытых глаз, зарываясь носом в руку немца, лежащую на его лице.—Как я могу не слушать твой прекрасный голос, м?—чуть ли не мурлыча, произносит он и опять закрывает глаза, шумно выдохнув. Вильгельм цыкает, но довольно улыбается. Разумеется, ему льстили подобные замечания, но... Так. О чем это он спрашивал? Ах да, противоположности. —Ты так и не ответил на мой вопрос.—притворно-обиженным голосом тянет Твангсте и складывает руки на груди, состроив недовольную мордашку. —Ты же знаешь, я не силён в таких путанных размышлениях. Мне больше нравится слушать. Тебя и твои умные речи в особенности.—вновь отзывается Волгоград, всем своим существом чувствуя довольную улыбку на лице немца. —Я ведь прошу не путанных размышлений, а просто твоего мнения.—смягчившись, поясняет Калининград, понимая, что парень пытается уйти от какого-то точного пояснения, юлит, зубы заговаривает, и лёгким движением руки убирает волосы, которые лезли в лицо, неприятно щекоча. —Противоложности-это что-то разное.—пожимая плечами, задумчиво произносит Гриша, наконец поддавшись напору немца.—Всего не перечислишь. Много чего разного есть на белом свете... —Wie sind wir, например?—как-то грустно бросает Вильгельм и опять замолкает, над чем-то задумавшись. Гриша хмурится: Твангсте, видимо, сам того не заметив, заговорил на немецком. Нет, Волжский не реагирует на этот язык, как бык на красную тряпку. Дело совсем в другом—Калининград делал так, лишь когда волновался. Волгоград открывает глаза и смотрит на немца. Мягко улыбается и аккуратно касается чужой руки. Осторожно, словно боясь поранить, обхватывает кисть и сплетает их пальцы вместе. —К чему ты это?—тихо, почти шёпотом спрашивает Гриша и смотрит Вильгельму прямо в глаза, которые немец, кажется, пытается спрятать.—Всё ещё думаешь об этих пустяках?—он на мгновение освобождает его руку и дотрагивается до чужого подбородка, немного поворачивая его на себя и заставляя неотрывно смотреть ему в глаза. Обычно, это была фишка Вильгельма, но почему бы не разнообразить? —Это ведь не пустяки, Гриш... Ich...—отрицательно покачивая головой, тянет Калининград, запинаясь и путаясь в словах.—Wir ведь und правда разные: культура, языки, история. Wir waren по разные стороны баррикад, ich...—он опять замолкает, однако в этот раз не по своей воле: Гриша приподнимает руку Твангсте и немного сильнее сжав чужие пальцы своими, опускает её к своему лицу, почти невесомо целуя тыльную сторону чужой кисти, оставляя едва заметную дорожку от костяшек до тонкого запястья. —Ну чего ты? Всё ведь прошло. Мы вроде договорились не поднимать этой темы.—ласково улыбнувшись, успокаивающим голосом проговаривает Волгоград и щекой льнет к руке Твангсте, чувствуя, как от неё отдаёт приятным холодком. —Знаешь, смотря, wie du мучаешься от dein кошмаров каждую ночь, трудно придерживаться этой договорённости.—хмуро произносит Калининград и тяжело вздыхает.—Ещё ты отказываешься принимать мои извинения. Насчёт этого, wir... Мы точно не договаривались.—немного поправив себя, говорит он и с нотками осуждения смотрит на счастливо улыбающегося Гришу. —И не приму, потому что ты не виноват. Я тебе уже несколько раз об этом говорил и не перестану говорить.—с полной уверенностью в голосе отзывается Волжский и, вытащив руку из под головы, нежно поправляет светлую прядь, вновь выбившуюся из-за уха.—Тем более мне уже несколько дней ничего такого не снится, так что не преувеличивай, не каждый день.—хмыкает он, аккуратно проведя тыльной стороной пальцев по скуле. —Это потому что ты ко мне приехал.—улыбнувшись, с нотками самодовольства произносит немец, но мимолетная улыбка вновь пропадает с его лица.—Ты так сильно пострадал от всего этого. Я мог бы повлиять, хоть как-нибудь, но я... Мне правда жаль. Очень жаль... Гриша освобождает чужую руку и приподнимается на локтях, приблизившись к Калининграду непростительно близко. Аккуратно касается своим носом чужого, и тихонько, совсем неощутимо стукается о лоб Твангсте своим. Немец тяжело выдыхает и замолкает, прикрыв глаза, но не отпрянуть не решается. Да и не хочет. Хмурится, но скорее всего от собственных мыслей. А Волжский улыбается, с жадностью смотря на закрытые глаза, желая увидеть их янтарный блеск, по которому так соскучился за этот долгий, долгий месяц. И... С каких пор он такой сентиментальный? —Как думаешь, я тебя люблю?—спокойно спрашивает Волгоград, и Вильгельм от столь неожиданного вопроса удивленно распахивает глаза. —Ну ты говорил, что да, и не раз говорил, но я не могу точно утверждать, что...—не совсем уверенно начинает Калининград, словно пытаясь найти какой-то подвох в словах Волжского. —А ты меня?—лукаво добавляет он и тянется было вперёд, запуская руку в копну светлых волос, но Твангсте останавливает его настойчивым движением руки. —Разумеется.—с невозмутимым видом отвечает он и уже сам заглядывает в красные, как кровь, глаза Волгограда, всё ещё что-то ища.—К чему ты это? —К тому, что я никак не могу винить тебя в том, в чем ты не виноват.—шепчет Гриша и мягко врезается в сухие губы напротив, но вдруг отрывается от Твангсте и тихо добавляет.—К тому, что несмотря на различия, мы вместе, верно? Надеюсь, мы закрыли эту тему, lieb?—дождавшись еле заметного кивка, он вновь льнет к нему, немного напирая. Ну как Вильгельм может не согласиться? Лишь положительно мычит в чужие губы, запуская пальцы в тёмные волосы, несильно сжимая их у основания и пытаясь прижаться как можно сильнее к телу Волгограда. —Эх, узнали бы остальные, насколько ты эмоциональный и чувствительный со мной, точно не поверили бы.—хитро тянет Калининград, когда Волжский нехотя отрывается от него, и падает обратно ему на колени, блаженно прикрыв глаза. —Эх, знал бы Московский, как ты хорошо извиняешься в моём присутствии, Героя Труда дал бы мне.—ехидно парирует Волжский, за что получает слабый толчок в бок, и тихо посмеивается. —Дурак...