Огонь и его мальчик

      Отец всегда говорил: везде свои законы. Изучай их, где бы ни оказался, изучай своих врагов и победишь. Вокруг трещал мороз, и дыхание вырывалось изо рта облачком пара. Тем не менее Генри не было больно или страшно. Просто любопытно.       Свой первый снег в большом городе Генри встретил один. Ну как один — с ним был Огонь, вездесущая часть его, как дыхание и зрение. Первый снег… он был странным. Генри задирал голову, обнажая шею, но ничего не чувствовал при контакте с холодными снежинками. Они касались его горячей кожи и таяли, превращаясь в капли воды. И они были абсолютно безвредны.       Отец, наверное, сказал бы, что только ленивые старые глупцы думают о том, что никогда не коснётся их жизни, о возвышенном и далёком. Однако Генри не мог не думать. Почему эта вода не вредит ему? Почему зима не причиняет боль? Почему Огонь не трепещет в нем, не извивается, как змея, в которую тыкают горящей палкой? Почему это чувство такое знакомое? То, что могло бы причинить столько боли, на деле приятное, уютное, пусть и холодное. И вот ты сидишь, подставляя всего себя под удар, которого не последует, и ждёшь.       «Иллюзион» ещё работал. Двухэтажное здание из белого бетона и мрамора, с виду напоминающее музей, нежели театр. Генри смотрел в его пылающие, точно кошачьи глаза при вспышке фотокамеры, окна. Ему ужасно хотелось войти, посмотреть, какие люди там выступают, какая там публика. Снег ложился на «Иллюзион». Он устилал дорогу, разделяющую его и Генри, снежной вуалью тоньше волоса. Наверное, к Новому Году театр украсят, начнут продавать билеты на постановки «Щелкунчика» или «Снежной королевы», может, проведут Елку. И все будет в снегу, как сейчас фонарные столбы, волосы Генри и скамейка, на которой он сидел.       Хандришь? — голос Огня был ужасно похож на голос его хозяина, разве что голос Огня был с хрипотцой, будто он поперхнулся сажей.       «Немного. Сюда бы Джетта… или Эдварда…».       У тебя есть я.       С этим сложно было спорить. Но Огонь был с Генри всегда. Он был ближе друга или брата.       «С тобой трудно что-то обсуждать, — юноша был максимально честен. — У тебя на все один ответ: перестань пускать сопли».       Мелькал и вился первый снег, медленно падая на город. Блеснул мороз — он был на стёклах, на металле и бетоне, в общем, на всем, из чего состоял этот город. Генри раскрыл рот, решив, что, может, вот так испытает боль. Не то чтобы ему она нравилась, просто стало любопытно, почему она, боль, приходит в одной ситуации и не появляется в другой. Ведь Генри пил воду, и с ним было все в порядке. И со снегом, значит, должно произойти то же самое ничего. Или нет?       Огонь вздохнул.       Я живу в олухе.       «Ты живешь в человеке».       Огонь снова вздохнул.       Лёд, вода… Я боюсь этих вещей, но лишь до тех пор, пока ты можешь до них дотронуться своей кожей. Я живу внутри тебя, в самой твоей душе, но чувствую лишь твоей кожей. Остальное мне не подвластно. Я не испытаю боль, если тебе вырвут зуб, и не умру, если ты отравишься. Понимаешь?       Генри усмехнулся и произнес вслух:       — Я не спрашивал, но спасибо.       Огонь шевельнулся, как кот, во сне поджимающий лапки под свои толстые мохнатые бока. На мгновение Генри показалось, что стало немного холоднее, даже кости затвердели, и грудь сжало при новом вдохе.       «Ты хочешь поговорить?»       Уже нет.       Генри почувствовал себя идиотом. Несмотря на то, что они с Огнём были одним целым, он редко удосуживался о чем-то прямо спросить компаньона или завести с ним разговор на любую отвлеченную тему. Генри вообще редко интересовался, как Огонь там, внутри, себя чувствует, не скучно ли ему, к примеру. И теперь, когда Огонь нашёл, за что уцепиться, чтобы в непринужденной манере начать разговор… Генри, который поздно сообразил, что от него нужно, замолчал.       Мимо проехал автомобиль, не то мерседес, не то волга — автомобиль был быстрым, размытым, как течение реки. Снег усилился. Он облепил голову венком стремительно тающих искр, пролез за воротник и в ботинки. Все равно Генри ничего не почувствовал. И он понял, за что уцепиться.       «Допустим, ты не чувствуешь боли изнутри. Но почему, когда меня касается снег, касается затылка, рук, лба, губ — ты тоже ничего не чувствуешь? Ведь, если лёд и вода для тебя равносильные…».       Огонь сделал неопределённое движение: хотел закатить глаза, будучи существом безглазым и в целом бестелесным.       Снежинки слишком маленькие, сам снег очень холодный. Он бы не потушил меня, я бы его не сразу почувствовал, будь даже я сейчас за рулем. Не знаю, как ещё объяснить. В моём существовании есть ряд условностей, которые мне до сих пор не понятны, и я вынужден сам додумывать ответы.       Генри понятливо кивнул.       «Ты не голоден?».       Огонь сразу отмер: так очень голодный человек, готовый уже умереть, при слове «еда» оживает. Он заполнил собой вены Генри и взглянул на мир его глазами. Он вдохнул холодный воздух и произнес:       Я чую в квартале отсюда хот-доги, а в двух — шаурмичную и Мак.       Юноша не мог сдержать улыбку. Огонь научился получать насыщение вместе с Генри при поглощении обычной пищи, тем самым сев на «антижизненную» диету. Ему очень нравились батончики «Рот Фронт», аджика, макароны с сыром и тархун. От последних двух пунктов он был просто без ума. Если бы Генри не толстел, то Огонь, возможно, заставлял бы его каждый день есть исключительно макароны «бантики» с рекордной порцией плавленного сыра и запивать все это дело двухлитровой бутылкой зелёной газировки. Но оба тогда решили, что и хот-доги отличный способ подкрепиться.       Мысленно коснувшись Огня, Генри тихо попросил прощение: то, как он это сказал, было похоже на треск, с которым сухие осенние листья срываются с веток.       «О чем бы ты хотел поговорить, приятель?».       Пошёл первый снег. Как будем встречать Новый Год?       Генри хмыкнул. Он об это не задумывался, потому что на дворе стояла середина ноября. Но почему бы не пофантазировать? Генри представил себя с одним оранжевым глазом, полным Огня, их обоих в шапке Санты Клауса и обвешенных мишурой. Они вручают подарки Джетту, Эдварду, Агате и Свану, затем — людям, которые приютили их, своим новым друзьям. Потом Эдвард кидает ему подарок через всю комнату, такой маленький, в блестящей синей упаковке, и Генри думает, что там. Что-то, что понравилось бы им обоим. Наверное, мир во всем мире, новые перчатки или шахматы.       И не забудь про „Один дома” и „Иронию Судьбы”. Обожаю эти фильмы!       «Я попрошу даже не переключать на „Ивана Васильича”, — пообещал Генри. — И на „Холодное сердце”. Хотя я обожаю „Холодное сердце”».       Они шли вперёд, и тучи, беременные снегом, ползли за ними следом.