Где обитают дикие твари

Это второй день лондонского декабря, когда Ремус просыпается, больной и уставший, слегка пахнущий мятой и дешевым виски, страдание, замаскированное под праздничное настроение, он осознает и борется с желанием блевать прямо на простыни. За его шеей тянет сквозняком, и виден воздух, который он выдыхает, обжигающий, как сера или, возможно, слезоточивый газ. Ему требуется сорок три минуты, чтобы как следует проснуться. Большую часть времени он сидит голый на кровати, уставившись на уродливый, облупившийся кусков обоев, только что оставленный на окне. Что ж-нет. Очевидно. Я должен думать, что даже мать Сириуса к настоящему времени овладела ценным навыком употребления маггловского алкоголя. Без сомнения, гораздо сильнее огневиски. Сохатый… Джеймс, я не планирую провести ночь в больничном крыле, потому что область «суждения» твоего мозга серьезно нарушена — он хочет сказать, сунуть руку в карман, вытащить Волшебное средство миссис Берты от похмелья и дать его Джеймсу, который драматично (и совсем не по-мужски) скулит в своей кровати с балдахином. Он хочет посмеяться над ним, вместе с ним, над звуками храпа Питера в ванне, тогда, над явной иронией ситуации, сейчас. Но он не делает этого. Потому что у него в карманах дырки, куда он засовывает пальцы, когда стоит в очереди за билетом на поезд и Джеймс мёртв, Питер тоже и Ремус Люпин идиот, откровенный мазохистский идиот, раз делает это снова. Он всегда делает это, эту штуку, всегда — он просыпается и думает. Ты можешь сбежать, сменить город, работу, прическу, но эти вещи ты можешь изменить. Цвет глаз. Возраст. Как пахнет кожа после дождя. Эта тошнотворная картина, когда он встаёт по утрам, после ночи проведённой в пабе или миссии, он думает. И он устал, боже, он устал. Его боггарт не живет внутри тёмного шкафа или под кроватью; они живут, дышат чем-то внутри мозга его костей, между первым и шестьдесят первым ударами сердца каждую минуту, в изгибе его ребер, в отверстиях его карманов. Как постоянный зуд в том месте прямо между лопатками, до которого, кажется, никогда не дотянешься. Это потому, что зима в Лондоне слишком холодная, думает он, пощипывая переносицу. Это потому, что в Лондоне чертовски холодно, он тонет под людьми в шерстяных шляпах и с красными носами; люди с идеальными зубами улыбаются с рекламных щитов, говоря миру: поторопитесь, поторопитесь, любовь стоит всего 99,99 в вашем местном магазине. Он пытается рассмеяться, но в итоге его рвет в раковину. *** — Ну, разве это. — говорит пожилая дама, сидящая рядом с Ремусом в поезде, — Разве это не прекрасно сейчас? Каникулы, дорогой. Время для радости. Ты должен улыбаться, ты знаешь. — Ремуса тошнит от того, как морщится кожа вокруг ее рта, когда она говорит, от запаха старости и маринованного лука, который слоями отходит от неё, когда она наклонят голову, вот так. Бывший учитель, догадывается он, только у них есть этот особый, всезнающий способ смотреть сквозь тебя поверх своих очков. — Да. Восхитительно. — вежливо говорит Ремус, растягивая челюсть в нечто такое, что могло бы походить на улыбку целую жизнь назад. Дама ничего не замечает, потому что Ремус всегда был искусным лжецом. Обманщик. Настолько искусный на самом деле, что он тоже когда то верил. Но это неправда. Ему хочется закричать, ничего из этого. Сколько людей в мире не должны улыбаться прямо сейчас? Сколько Джеймсов прямо сейчас гниют под дубами в «Дарах Мира» Годрика? — Сезон радости, — бормочет он и прижимает ладони к глазам, пока поезд с грохотом проезжает через город. *** Ремусу никогда сильно не нравились подростки. Они слишком громко смеются, слишком много говорят, слишком мало заботятся, всегда немного пахнут озорством, пивом и гормонами, думая, что у них здесь все в порядке — мир на блюде прямо у них под ногами. Поэтому он не отступает в сторону, когда группа из них проходит мимо него по узкому тротуару. Он прокладывает себе дорогу локтями и бросает на них взгляд, один из тех «вы ничего не знаете», которые он видел на лице МакГонагалл больше раз, чем он может сосчитать. Он думает, что теперь все понял. — Санта идёт, Том веди себя прилично. Девочка с красным шарфом слева от него хихикает, и этот Том, светловолосый и долговязый мальчик лет 15, возможно 16 смеется, ярко и напыщенно, как может только молодежь, и говорит: — Санта не будет единственным, кто придет на это Рождество. Это останавливает Ремуса прямо на его пути. Шутка звучит так мрачно, отстраненно, что отдается эхом за его веками намного дольше, чем следовало бы. Он слышал это раньше, только мальчик, который сказал это однажды, может быть, дважды, был смуглым и не таким долговязым, и у него была подлая полоса шириной с декабрьское небо. Он сказал: «О, заткнись, Люпин. Ты с нетерпением ждешь этого, извращенный маленький оборотень». И Ремус закатил глаза, но уголок его рта предательски дернулся, потому что никто не мог сказать что-то подобное и заставить Ремуса смеяться, никто, кроме Сириуса Блэка. *** — Я правда не знаю, — девушка вздыхает, переводя взгляд с Диккенса в левой руке на Гессе в правой. — Это важно, вы знаете. Я хочу идеальный подарок. Что-то, что посылает сообщение. Ремус тихо съеживается. — Может быть, вам стоит попробовать с украшениями? — Вы имеете в виду, как часы? Да, но… — Мне ужасно жаль, но вы же понимаете, что уже довольно поздно, и мне действительно нужно закрываться. — извиняющимся тоном говорит Ремус. Там есть чайник и пустая квартира, в которую он должен вернуться домой. — Но я еще не выбрала… — жалобно говорит девушка. — Ба, — сказал Скрудж, — Вздор… — напевает он, подавляя внезапный, безумный смех, клокочущий в его груди. — Извините? — Диккенс. — Ремус как–то вежливо справляется, поглядывая вниз на пальцы девушки, на то, как они прижаты к обложкам книг, дрожат, просто так, и в промежутках между ее словами есть пригоршня солнца, которое Ремус понимает, что заставляет его дрожать всем телом, и он задается вопросом — что, черт возьми, это что не так с миром, каким чертовски глупым нужно быть, чтобы быть в — «Ты в каждой строчке, которую я когда-либо читал». Он все равно говорит, потому что книги, в конце концов, будут продаваться, а аренда не окупится сама по себе. — Опять Диккенс. С Диккенсом никогда не ошибешься. О, но ты можешь. Как монументально и наивно, когда мир рушится вокруг твоих ушей. *** Это потому что он был влюблён. Потому что он до сих пор влюблен хотя и неохотно. Он знает это по постоянному гудению в ушах и этому ощущению, как будто все размыто по краям, иногда, как будто провода пересеклись, и его сердце не получило напоминания. — Лжёшь. Остановись. Ублюдок. Остановись. Убит. Остановись. ДжеймсЛилиПит. Остановись. — это потому, что он ненавидит праздники и зиму, колокольчики и людей на рекламных щитах; потому что он не может ненавидеть Сириуса Блэка, как бы сильно он ни старался, это потому- — Ты чертов трус, вот почему! — Сириусу шестнадцать. Он на дюйм или два выше, чем Люпин, но когда он стоит так близко, достаточно близко, что Ремус вдыхает его воздух, кажется, что он по крайней мере на голову выше его. Возможно, так оно и есть на самом деле, но Ремус никогда раньше этого по-настоящему не замечал. — Ты ублюдок. — Ремус говорит это сквозь зубы и говорит серьезно, сдержанно сжав челюсти. Он хочет врезать Сириусу Блэку по его тупому носу, боже, как же он хочет причинить ему боль прямо сейчас, и не только потому что до полнолуния ещё два дня, это не единственная причина. — Может быть. Но, по крайней мере, я не трус. — Сириус свирепо смотрит на него, укус хуже, чем рычание, Блэк льется из каждой поры на его идеальном лице, хотя он скорее умрет, чем признает это. — Ты… Нет, ты знаешь что. Иди на хуй, Люпин, если ты не хочешь постоять за себя, тогда пошел ты на хуй. Ремус хочет посмеяться над этим, потому что это неправда, он не трус. Или, может быть, так оно и есть, но он просто хочет, чтобы Сириус был не прав, хочет разозлить его. Поэтому вместо этого он прикасается к шее Сириуса, чуть выше воротника рубашки, и его пальцы дрожат, когда он сжимает ткань, грубо, немного слишком сильно, потому что у него нет ответа на это, нет остроумного замечания, которое он мог бы плюнуть Сириусу в лицо и победить. Тогда он целует его, это в основном потому, что он не может думать ни о чем другом. Он целует его, и ублюдок делает самую неудобную вещь из возможных — он всегда делает самую неудобную вещь из возможных — он закрывает глаза, движется вперед, пока между ними не остается пространства, пока его руки не оказываются на бедрах Ремуса, прямо там, теплые ладони упираются в острый изгиб тазовой кости, и ухмыляется в ответ на поцелуй. — Я не трус, видишь ли, — лихорадочно думает Ремус, — я просто очень сильно облажался. Сегодня, он не помнит из-за чего была драка, он помнит как в гостиной пахло гниющими лимонами, кисло-сладкими, и Сириус был босиком, и он помнит дурацкий неоново-желтый прыщик на пальце ноги, потому что он наступил в лужу мочи пикси, которую Питер разлил по всему общежитию ранее тем утром. *** Это второй день декабря, когда Ремус ложится спать. Лондон за окном тускнеет, слегка размытый по краям, акварель грязного неба и уличных фонарей, и Ремусу кажется, что он растворяется прямо в нем, как будто он тоже худой, размазанный до кончиков пальцев в такие дни, как этот, или, возможно, все время. Он думает, что, может быть, ему хотелось бы закричать до хрипоты прямо сейчас, в этот самый момент, когда он мог бы заткнуть уши и рот и кричать до самого нового года. Было бы очень здорово, если бы он мог даже разбить что-нибудь, возможно, стул, или чайную чашку, или самого себя. Но — из-за того, что вокруг него спят люди — Ремус прижимается левой щекой к подушке и дышит, медленно, сжимая то, что делает его слабым, что заставляет его горло сжиматься, а кончик языка гореть, как от случайного прикосновения лезвия бритвы. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Вдохвыдохвдохвыдох. И как раз в тот момент, когда оранжевое солнце разрывает небо, как раз в тот момент, когда он думает — так вот оно что, не так ли? — когда острая боль, которая тянет и разрывает его веки, становится в три раза сильнее, чем невыносимая, Ремус закрывает глаза и засыпает.