Приключение длиною в жизнь

О чём я буду сожалеть, когда меня не станет?

➻

Нет, не смерти она боялась. Она боялась жизни, которая стала напоминать ей серую комнату ожидания в отделении реанимации.

❝ ✎... ❞

      Диагноз прозвучал буднично, словно сводка погоды. Врач говорил, глядя в стол, и единственным, что выдавало важность момента, был слишком тщательно подобранный тон. Мирэ смотрела на его руки, сложенные на столешнице, и почему-то запомнила, что на безымянном пальце не хватает кольца, которое прежде там находилось.       — Хроническая сердечная недостаточность.       Потом были слова про «максимум два года», про «щадящий режим» и «ограничение физических нагрузок», про «скоротечное ухудшение самочувствия». Мать всхлипывала, отец молча сжимал край кушетки так, что костяшки побелели. Мирэ сидела прямо и бодро кивала. Она хорошо умела делать бодрый вид, когда надо.       По приезде домой девушка заперлась в ванной. Не потому что хотела плакать — слёзы пришли позже, в три часа ночи, когда за стеной уже стихли обеспокоенные голоса родителей. А потому что нужно было посмотреть на себя в зеркало и понять: этот человек в отражении умрёт. Голубые папины глаза, нос, доставшийся от мамы, эта дурацкая родинка под правым глазом — всё перестанет существовать.       «Я прожила эту жизнь так, как хотела, и сделала всё, что хотела», – убеждала она себя, до боли растягивая губы в яркой улыбке уже не первый час, – «Так ведь..?».       Девушка пристально вгляделась в зеркало, встречаясь взглядом с собой. Зеркальная Мирэ измучено улыбалась в ответ; в глазах промелькнула неуверенность.       Что ей смерть? Забвение. Вечная тьма, что поглотит все её цели, желания, мечты. Но Мирэ это волновать уже не будет. Потому что Накано Мирэ будет мертва. А её родители будут жить. Жить, похоронив своего ребёнка, которому не исполнилось и восемнадцати лет. Для них потеря дочери станет невосполнимой. Они будут скорбеть о ней всю оставшуюся жизнь. Будут вспоминать её смех, улыбку, планы на жизнь. И будут задаваться вопросом, почему их ребёнок был забран у них так рано.       Улыбка на её лице на мгновение померкла, как будто ей было трудно удержаться на месте; Мирэ быстро приклеила её обратно.       Единственное, что она может для них сделать, – провести остаток своего времени, освещая радостью всё вокруг. Чтобы однажды боль её семьи успокоилась, ведь Мирэ была счастлива перед смертью и ушла из жизни без сожалений.       Поэтому утром она вышла к завтраку с опухшими веками, но улыбающейся. Мать стояла у плиты и мешала рис в кастрюле, хотя тот давно превратился в кашу.       — Доброе утро, — сказала Мирэ и чмокнула родительницу в щёку. Та вздрогнула, словно от удара током.       — Зайка... ты как?       — Отлично. Выспалась. — Девушка взяла ложку, зачерпнула разваренный рис и отправила в рот, — Вкусно.       Мама смотрела на неё так, будто у дочери выросла вторая голова. Мирэ только улыбнулась шире.       С этого дня началась другая жизнь. Не та, где надо беречь себя, а та, где каждая минута действительно имеет вес, как если бы её можно было положить на ладонь, ощутив тяжесть.       Мирэ вспомнила, какой была в детстве. Та девчонка лазала по деревьям с желанием помочь напуганным (по её мнению) котятам, разбивала коленки, приносила домой горы хлама, потому что ей казалось, что это сокровища, которые она откопала во дворе заброшенного дома. Родители тогда хватались за голову, а она смеялась, потому что жить иначе было просто невозможно. С годами страсти поутихли, школа, планы на поступление в университет — но внутри всё ещё сидел тот самый сорванец, который не боится разбиться.       «Если умирать, — подумала Мирэ, — то только в движении и с музыкой».       Врачи говорили «нельзя бегать». Она бегала по утрам, пока никто не видит. Медленно, чтобы сердце билось в такт шагам, и пусть оно сжимается от боли — зато живое. Друзья звали гулять допоздна, она шла, хотя очень быстро ноги становились ватными и появлялось лёгкое головокружение. На вопрос «ты чего такая бледная?» девушка отвечала: «Макияж неудачный».       Однажды она залезла на то самое дерево во дворе, где в детстве искала котят. Казалось, оно выросло вместе с ней. Ветки стали длиннее, дерево выше, забираться труднее, сердце колотилось как бешеное, и на пару секунд потемнело в глазах. Но наверху она увидела гнездо с птенцами. Просто гнездо. Ничего особенного. И расплакалась — впервые после той ночи. Потому что поняла: вот оно, счастье. Сидеть на дереве, смотреть на птенцов и знать, что ты жива.       Родители, конечно, догадывались. Мать перестала плакать при ней, только иногда подходила сзади и обнимала так крепко, что становилось трудно дышать. Отец начал приносить по выходным её любимые пирожные и рассказывать глупые истории с работы. Они делали вид, что всё нормально, и Мирэ делала вид вместе с ними.       Последний месяц выдался особенно ярким. Она написала письма всем, кому хотела что-то сказать, и спрятала их в коробку с надписью «Не открывать до моего восемнадцатилетия, иначе мой злобный призрак явится возмездием для всех непослушных» — пусть найдут позже, когда боль немного утихнет. Сходила с классом в поход, хотя после первого же подъёма пришлось присесть прямо на голую землю, сделав вид, что завязывает шнурки, и отдышаться. Целовалась с мальчиком из параллельного, просто потому что хотелось узнать, каково это.       А когда силы совсем иссякли, она лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумит город. В голове прокручивались все те приключения, которые она могла бы ещё пережить. Впервые за долгое время пришла мысль: «А ведь я, в общем-то, неплохо справилась. Если бы мне предложили второй раз прожить эту жизнь, я бы согласилась. Только, наверное, ещё больше бы рисковала и делала, что сердце пожелает».       Смерть пришла не стучась. Просто однажды утром сердце остановилось, и всё. Мирэ даже не поняла, что случилось: только что она пыталась вдохнуть, а в груди что-то заболело и оборвалось, и вдруг стало легко-легко.       Она ожидала темноты. Пустоты. Небытия, где нет ни мыслей, ни чувств. Но вместо этого её закрутило в водовороте, потащило куда-то вверх или вниз, а может и во все стороны одновременно. А потом — резкая вспышка, боль в сжатых лёгких, и она закричала.