Нечестно говоря

— Ты не солгал! Дверь в дом с характерным грохотом врезается в стенку, отскакивает от неё обратно и практически влетает в Кавеха, но последний ловит её рукой, замирая в проёме. Рубиновый взгляд тяжёлый, возмущённый, и грудь быстро вздымается и опускается. Бежал, что ли? Впрочем, если бы аль-Хайтама это волновало, он бы задержался взглядом подольше, но, ах, его сосед едва ли вызвал хотя бы малейший интерес, оттого и «без пяти минут мудрец» лишь бровь вопросительно вскидывает и, не дожидаясь ответа, снова углубляется в чтение. — Хайтам! Архитектор в два шага сокращает расстояние между ними и нависает сверху, упираясь ладонями в подлокотники кресла. — Что? — Ты не солгал! — Тебя это возмущает? И Кавех ещё больше злится, глядя в безразличное лицо Хайтама сверху вниз. Его как будто изо льда выковали, весь такой холодный, неприступный, равнодушный. Как когда снег попадает за шиворот, хочется ёжиться и убрать подальше. — Нет, — вздыхает, прикрывая глаза. Отступает на пару шагов назад, вымученно трёт ладонью лицо. Хайтам если и наблюдает за ним, то лишь исподтишка, прячась за ресницами и прикрываясь книжкой. — Тогда в чём дело? — Ты буквально сверг Азара в одиночку, а потом спрашиваешь у меня в чём дело? Складывает руки на груди и пилит, пилит огненным взглядом. Языки пламени ползут по рукам, и в голове мелькает отстранённая такая мысль: «Горячо». Аль-Хайтам хмурится. — К твоему сведению, я сверг его не в одиночку. Всё было продумано до мелочей, — «мной», — чешется на языке, просто чтобы ещё сильнее уязвить и без того возмущённого архитектора, — и в реализации плана участвовало много человек. Если хотел погеройствовать, не стоило уезжать. Кавех кусает губу и отворачивается. Обиделся? — Если вы всё сделали без моей помощи, к чему было говорить, что все в Сумеру во мне нуждались? Хайтам любопытно склоняет голову к плечу. Теребит в руках уголок странички и щурится. Не будет же он ему говорить, что Кавех был его запасным планом на случай, если Люмин и Сказитель разнесли бы пол-Сумеру. Пришлось бы же кому-то всё восстанавливать, так? — Не потешь я твоё эго, ты бы разнылся. — Ты!.. Сжимает ладони в кулаки. Кажется, еще секунда, и кинется. Повалит на пол вместе с креслом, вцепится в волосы, расцарапает лицо когтями. И просто выдыхает. Крепко жмурится, головой качает. Снова отворачивается и молчит. В чём дело? — У тебя проблемы из-за того, что твой даршан подавал Азару заявку на финансирование? Кавех бросает возмущённый взгляд через плечо. Хайтам — никогда не признается — холодеет от этой мысли. Да не может быть. Он всё продумал. Архитектора не было в городе, да и в делах даршана он не особо принимал участие, предпочитая заниматься строительством, беситься из-за этого, но продолжать. Так что Кавех не должен был пострадать. Никаких улик против него. Ничего. Этот дурак уехал из Сумеру слишком вовремя, и Хайтам не мог не радоваться такому стечению обстоятельств. — Кавех? Архитектор еще с минуту пилит его тяжелым и чуть ли не обиженным взглядом. Думает, явно думает, но о чём — непонятно. Мысли Кавеха — те же «сошедшие». Неизвестно, откуда взялись, кто они, что они и зачем. — У меня? Проблемы? — И всё же губы складываются в ироничную улыбку, а взгляд становится высокомерным, даже надменным. Кавех грациозно откидывает волосы за плечи и тихо смеётся. — У прославленного архитектора Кавеха из Кшахревара проблемы? Вот и Хайтам, если честно, думает, что никаких. Очень хочет в это верить. А то проблемы Кавеха, знаете ли, ему решать не очень хочется. Тем более что он и так сам по себе проблема. Проблема с глазами цвета пламени, пожара — такой выжег бы весь Сумеру, и в таком случае неудивительно, что единственная реакция, которую Хайтам и Кавех вызывают друг у друга — это горение. Правда горит обычно все же архитектор, вопреки законам этой же самой реакции. Варится в диком пламени и бесится, но ничего не может сделать. Дендро глаз бога на плече учёного насмешливо мерцает зелёным цветом в ответ на возмущения Кавеха. И почему Хайтам вечно такой спокойный? Аж выворачивает. Впрочем, проблема с глазами цвета пламени предпочитает слинять, чтобы не сгореть окончательно. Но слинять недалеко: просто на кухню. С кресла Хайтама вид на эту кухню открывается замечательный, и, будь учёный хоть чуточку заинтересован, точно не преминул бы понаблюдать. Но секретарь только лишь провожает задумчивым взглядом фигуру своего любимого соседа и снова утыкается в книгу. Незачем ему смотреть на Кавеха. Вдруг пламя перекинется? Архитектор снова думает. И знаете что? Его много. Очень много. Если Сайно, даже когда говорил, всё равно будто в тени оставался, что иногда и вовсе пугало, то архитектор и молча умудрялся заполнять собою всё пространство. Думал слишком громко, активно, двигался грациозно и хаотично, и, поверьте, так мог только лишь Кави. Возмущался элегантно, злился аристократично, бесился изящно. Стоило Хайтаму появиться с ним на публике, народ стягивался будто в одну точку, и все вокруг Кавеха. Слушали чуть ли не с открытыми ртами, глазами блестели восторженно — архитектор только улыбался самодовольно, скосив взгляд на своего соседа. Дома, если Кави не было, он всё равно был в каждой мелочи, будь то оставленная на столе кружка, которую Хайтам просто из принципа не помоет, расчёска у зеркала, зубная щётка на раковине, разбросанные по столу карандаши или, когда совсем дело стопорилось, скомканные бумажки, не долетевшие до мусорки — секретарь их всегда ради интереса разворачивает, чтобы убедиться в том, что у Кавеха явно талант. Но вслух признавать не будет, ещё чего. Сейчас на кухне — Хайтам глядит из-под ресниц, украдкой почти — происходит какой-то хаос. Нет, в голове Кави — хаос, а на кухне, видимо, скоро будет. Архитектор бродит туда-сюда-обратно и если с таким выражением лица он задумывается не о строительстве нового небесного дворца Селестии, то Хайтам обиделся. О чём вообще можно думать так мрачно, усердно и хмуро? Когда Кавех вообще научился делать такое выражение лица? Ему обычно было свойственно возмущение с примесью злости, но лёгкой такой, как перышко: едва коснулось пухом щеки и полетело дальше. Остальное время архитектор либо спокоен, либо рад — это когда рядом нет Хайтама или когда Хайтам рядом, но не раздражает. Такой Кавех — считай, открытие. Не изученный ещё раздел книги «Путеводитель по Кавеху», — секретарь её уже почти дописал. Ну, он так думал. А архитектор тем временем продолжает слоняться по кухне без дела. Как будто забыл, что хотел. За тарелку схватится — подержит её секунд тридцать, отомрёт, положит на место. Два шага вперёд. Медленный разворот на пятках. Снова два шага вперёд. Бездумно берёт в руки кружку. Стоит. Вспоминает про кружку и наливает в неё воду. Пьёт так, словно ему сказали, что завтра закончится вся вода на свете, и он отчаянно желает напиться на всю жизнь. Без наслаждения и особой надобности. Почти через силу. Ставит кружку на место. Снова бродит. Вперёд. Назад. Снова вперёд. Как призрак слоняется по кухне и, о семеро, о чём он так усердно думает, что практически отключился от Тейвата? Снова хватается за кружку. Он реально её моет? Уж не заболел ли? Вытирает полотенцем, почти до блеска начищает, и движения такие плавные, медленные. Бездумные. И ставит кружку. В воздух. Немного до стола не дотягивается. Хайтам устало вздыхает и жмурится на характерный звон разбившейся вдребезги любимой кружки Кави. Встаёт с места, готовый уже бросаться упрёками, не злиться, нет, лишь распалять архитектора сильнее, чтобы тот сам вскипел и надулся. Было в этом что-то родное: каждый раз доводить до точки кипения и наблюдать за полыхающим возмущением в пламенных глазах Кави. Это даже завораживало. Впрочем, Кавех даже не реагирует на звон. Точнее, нет, он-то реагирует, но не должным образом. Не так, как обычно. Растерянно глядит под ноги, почти меланхолично разглядывает разбросанные по полу черепки. Тяжело вздыхает. И просто садится на корточки, принимаясь собирать осколки голыми руками. Совсем с ума сошел, что ли? Хайтам недоумённо вскидывает бровь и, предварительно обувшись, идет на кухню. Замирает прямо перед архитектором и пару секунд пилит взглядом его светлую макушку. Ноль реакции. Вообще никакой. Алло, Тейват вызывает Кавеха из Кшахревара, ответь! Хорошо. Ладно. Хайтам присаживается на корточки. Все ещё тартальный игнор. Неужели специально? На пробу щёлкает пальцами перед лицом архитектора. — Чего? — Тот моментально поднимает голову и хмурится, глядя в упор. — Пришёл из-за кружки упрекать? Так это была моя, можешь радоваться. И продолжает как ни в чём не бывало собирать осколки. В гробовой тишине. А тишина и Кавех, вообще-то, — понятия несовместимые. Хайтам удивлённо поднимает брови. Что? Да он даже ничего сказать не успел, а этот уже злится. Какого плесенника вообще? Может, у него действительно — секретарь долго и пристально разглядывает хмурое лицо Кави — проблемы? Вдруг его тоже из академии сошлют в лес Авидья? Да нет. Не может быть — не хочет даже думать об этом — Кавех тогда бы орал и ругался. Истерил и плевался бы желчью. Он бы там всю академию дотла спалил. Выкрутил бы винтики на всех своих постройках, чтобы Сумеру сложилось как карточный домик. Но никак не это. Что происход- Из мыслей вырывает тихое досадное шипение — Хайтам щурится, тут же переводя взгляд на ладонь, что архитектор сжал в кулак и сморщился, скривился весь. И всё равно изящно — это раздражает. Есть ли вообще что-то, что может исказить прекрасный лик Кавеха? На пол капает кровь. Секретарь вздыхает. Кавех меняет руку и продолжает собирать осколки как ни в чем не бывало. О семеро, он вообще рехнулся? — Кавех, — зовёт на пробу. Ну да, конечно. Кто бы сомневался? Архитектор лишь брови сильнее хмурит да губу кусает — порез больно жжётся, зараза. — Ка-а-авех, — на выходе, тянет, улыбаясь уголками губ. Это всегда срабатывало — архитектор взрывался моментально. В понятие «всегда» входят все дни, кроме сегодня. — Кави. Не нравится ему это. «Кави» Кавеха в Академии никто не называет, а Хайтам просто пару раз слышал, что так к нему обращаются близкие друзья при встрече. И, судя по теплому взгляду архитектора, ему очень даже нравилась такая интерпретация его имени. Хайтаму — нет. Слишком неофициально, слишком сладко и нежно, если честно. Возможно, Кавех сейчас взорвётся от злости, и пусть лучше будет так, чем он продолжит молчать и резать свои руки об осколки. — А? — пламенные глаза напротив удивлённо распахиваются. Не обжигают, нет. Просто опаляют теплом лицо, и Хайтам прикрывает глаза, тихо выдыхая. — Угомонись. Я сам уберу. — Чего? — удивлённо поднимает брови. — Ты заболел? — Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам. — Так ты поэтому ломанулся прямо в кабинет к Азару? — Что? Кавех закатывает глаза, вопрошая к Селестии. — Ты поэтому полез на рожон? В самое пекло? Подставился под удар? Кто ему вообще такие подробности рассказал? Неужели успел с Люмин подружиться? Зная Кавеха — однозначно. — Злишься потому, что тебе не достались лавры? — усмехается, складывая руки на груди. Теперь взгляд Кави обжигает обидой. Она мечется и полыхает в его глазах, и волосы слегка колышутся от возмущённо-частого дыхания. Хмурится и толкается — Хайтам больше по инерции перехватывает запястье, сжимает предупреждающе, мол, ещё двинешься — и вообще сломаю. — А у тебя каждая мысль обо мне гадкая или иногда бывают исключения? — шипит в ответ то ли от боли — Хайтам как-то не вовремя замечает, что стиснул руку с порезом — то ли от захлестнувшей обиды. Если говорить честно, то секретарь не думает о нём. Ладно, вру, думает, но ничего плохого. Но знаете? Кави, он так выглядит, что когда открываешь рот, вылетают только лишь гадости. Уж очень хочется спустить его с небес на землю. Поближе к себе. Ему-то вон: дворцы, замки, особняки. Кавех всегда будто где-то наверху, со своими мечтами и идеями. Приземлённый рационалист Хайтам чувствует глухое раздражение и совсем не понимает, какого плесенника вообще? — Ну и чего ты замолчал? Думаешь про себя, как оскорбить меня ещё сильнее? — хмыкает, пытаясь вырвать руку из хватки. Волосы немного растрепались, спадают на лицо и колышутся от частого дыхания. Прячут пламенный взгляд, укрывают его, и Хайтам ловит себя на мысли, что очень хочет их убрать. Фыркает, пряча взгляд за ресницами. Просто не смотреть. Не надо. Тем более сейчас, когда от былой изящности осталась только одежда вечно яркая, вечно идеально выглаженная, чистая, а все остальное потерялось под натиском возмущения и злости, обиды. Даже взгляд не насмешливый, ироничный — расстроенный и будто в душу. Бесит. Ой, да в бездну всё — осторожно тянет Кави на себя. — Чт- Руку кладёт на затылок и прижимает к груди крепко, потому что знает: Один. Два. Три. — Ты сдурел?! Кавех делает отчаянную попытку вырваться и проваливается с громким треском. Одно запястье Хайтам всё ещё держит, сжимая, может, уже совсем слабо, но не отпускает. Да и пальцы второй руки в волосы вплетает — заколки падают на пол, и пряди рассыпаются по плечам окончательно. — Тебе там… — Ладонью здоровой руки упирается в грудь, пытаясь отодвинуться. — Последние мозги вышибли?! А ну отпусти меня! Хайтам! Ещё что-то ворчит и ругается уже больше под нос, не переставая елозить и вошкаться. Хайтам лишь прикрывает глаза, улыбаясь уголками губ, и устало вздыхает. — Кави, успокойся. И Кавех моментально успокаивается. Хмурится, утыкаясь носом куда-то в ключицы и дышит глубоко, размеренно, пытаясь выровнять сердцебиение. — Пусти, — просит уже спокойнее. Ага, щас. Чтобы этот чудик побежал дальше ладони свои резать? — Мог бы просто сказать… — Кавех радуется, что сейчас не видит лица своего абсолютно точно ненавистного соседа. Потому что видеть на лице Хайтама понимающую ухмылку — выше его сил. — Что беспокоишься обо мне. Незачем бить кружки. — У тебя самомнение сейчас потолок пробьёт. — Ты поэтому в Алькасар-сарае сделал его таким высоким? Кавех выдыхает. Серьёзно, сил уже нет. Сколько можно? Кто в здравом уме согласится жить в одном доме с Хайтамом, если у последнего что ни слово, то издёвка? Кавех абсолютно точно и давно уже сошел с ума. — Ты меня отпустишь уже или нет? Будем до возрождения Каэнри’ах так сидеть? Секретарь молчит, только лишь уголком губ дёргает да прижимается ими к виску Кави. Последний вздрагивает и снова слабо вырывается. — Эй! — пыхтит и ворчит. — У тебя ещё голова от удара не отошла? Пусти меня, ненормальный. — Ты взвинченный и раздражённый. Будешь строить мне новый дом, как окончательно этот разрушишь? — Если я и разрушу этот дом, то только пока ты будешь внутри, — глухо и раздражённо фыркает в ответ. — Ты этого не переживёшь, — Хайтам только лишь усмехается да снова целует невесомо. И так раздражающе приятно, что Кави просто смиренно успокаивается, расслабляется. Злость утихает, обида рассасывается. Остается только недоумение. — С чего такие выводы? — Ты чуть с ума не сошел из-за того, что я мог пострадать. Разбил кружку, порезался. Что дальше? — Ты себе это надумал. — Конечно, ты же не бросался в меня упрёками за то, что я полез на рожон, несколько минут назад, я просто всё надумал. Кави вздыхает. Молчит, и оба понимают, что молчит потому, что правда. Такая неприятная, смущающая правда. Одного она веселит, другого бесит. — Всё? Аргументы закончились? — Шёпотом пускает мурашки по коже, и Кавех возмущенно дёргает головой, пытаясь сбросить ладонь со своего затылка. — Ты… — угрожающе щурится, упираясь ладонью Хайтаму в грудь, — Издеваешься? — Просто спросил. — Чтобы поиздеваться. Секретарь ничего не отвечает — смотрит. Вглядывается: у Кави глаза большие-большие и яркие. Буквально зеркало души — огненные, полыхающие. Впервые в жизни хочется не залить их ледяной водой, а обжечься. Убирает ладонь с затылка, отпускает запястье — Кавех недоумённо хмурится от неожиданности. Щурится недоверчиво и губы поджимает, а Хайтам их целует. Мягко, невесомо почти. На пробу будто. И вслушивается в ощущения. Знаете, ну? Странно, когда всю жизнь ты только бесишь человека, специально выводишь на эмоции, раздражаешь, подкалываешь. А потом одним днём просто целуешь. Просто так. Из любопытства. Или не из любопытства, но признавать, что ему этого хотелось, он не особо жаждет. Пока что, по крайней мере. Кави удивлённо выдыхает, нервно цепляясь пальцами за плечи Хайтама. Не отталкивает, не тянет ближе. Просто смотрит перед собой удивлённо, ошарашенно и забывает как дышать. Вспоминает, когда Хайтам отстраняется и- — Дыши. -голова начинает кружиться. Отодвигает всё ещё пребывающего в прострации Кавеха от себя за плечи. Окидывает обречённым взглядом разбросанные по полу осколки кружки. Надо будет купить новую, а то Кави точно ныть потом будет, что остался без любимой и единственной. — Иди рану перебинтуй, я сам уберусь. Архитектор растерянно глядит на свою ладонь, потом так же на Хайтама. Мысли медленно сортируются по полочкам, по стопочкам, и секретарь буквально слышит шелест страниц. Ещё чуть-чуть, и у Кавеха просто вскипит голова. — Ага. Бредёт к аптечке. Достает бинты, перекись, вату, пластыри, какую-то мазь, ещё какую-то — все подряд и непонятно зачем. Компресс холодный… Что вообще? Хайтам отставляет совок с веником в сторону и любопытно склоняет голову к плечу, разглядывая, как архитектор тщетно пытается намотать себе бинт на ладонь. Вздыхает, отталкиваясь от столешницы, ставит рядом стул — Кавех косится на него недоверчиво, но молчит. Боится, что ли? Молча помогает обработать рану. Сдерживает усмешку, когда Кави болезненно шипит и дёргается. Клянусь, Хайтам не специально вылил так много обеззараживающего. Честно-честно. Завязывает узел бантиком и отпускает ладонь. Кавех даже не смотрит. Окно сбоку очень классное, ого, и рама такая… Необычная. Кто строил? Надо узнать, точно надо, только настоящий глупец мог придумать такие некрасивые рамы, и вообще подоконник узкий, и- — К твоему сведению… — Хайтам ставит локоть на стол, подпирая ладонью подбородок. Кавех растерянно рассматривает его расслабленное, как обычно безразличное лицо и даже не знает, чего можно ждать от этого чудовища. — Я не стал писать тебе, потому что тогда ты бы точно примчался бы в Сумеру и нарвался на неприятности. Что? Глаза Кави становятся похожи на монетки в пять моры. Что-о-о-о? Молча берёт со стола компресс и протягивает секретарю с самой милой улыбкой на губах. — Приложи-ка на всякий случай, душа моя. Хайтам молча сдавливает его щёки одной рукой, не меняя выражение лица. — Ай-яй, всё! Всё! Я пошутил! Пошути-и-ил! Я тоже-тоже за тебя переживал! Слышишь! Хайта-а-ам!