вечер

Фёдор лениво потянулся, чувствуя как на его правом плече спал Дазай, в белой шапке-ушанке самого Достоевского. — тц… присосался так присосался к этой шапке… как клещ, ничего не скажешь… — тихо выругался брюнет, хотя он не зол, нет, совершенно не зол и не сердит на этого человека из-за какой-то дурацкой шапки, нет, правда, что вы, Фёдор и не злился на него никогда из-за этого, если нравится человеку, то пусть нравится, но брать чужие вещи без разрешения! как Осаму еще не подавился своей наглостью, поражается сам русский, хотя сам глупо улыбается, конечно когда Дазай не видит его лица, глупо улыбается, прям как ребёнок, а потом поворачивается к нему лицом, берет его тёплые и мягкие ладони, в собственные, холодные, худые и вечно всячески повреждённые ладони, целует, так невесомо, но при этом вкладывая в этот поцелуй всю свою, если есть таковая, душу. Фёдора считают бездушным, сам он тоже так считал, считал, что такой демон во плоти не способен на человеческие чувства, сострадание, грусть, печаль, радость, и тому подобное, считал что не заслуживает любви, переживания, заботы. считал так, на протяжении 20 лет, пока не появился ОН. совершенно бестактный, распущенный, но чертовски привлекательный черт. такой надоедливый, бесящий, но такой любимый и родной… он заставил Фёдора думать об обратном, показал и доказал, что Фёдор не безчувственный, что он не мразь, не мусор, ни отродье, что он просто Фёдор Достоевский, просто человек, который потерялся в тёмном и страшном лесу, из заблуждений, страхов и страданий. он обычный человек, который способен на чувства, на любовь, заботу, переживания, просто человек… и ни кто другой, именно человек. не живой труп, ЧЕЛОВЕК. не демон, ЧЕЛОВЕК. они оба были сломаны жизнью, обоих покарала судьба, но она же их и свела, дала обоим смысл существовать, когда те уже погрязли во тьме и грехах. конечно, их грехи никак не загладить и не отпустить, закрыв глаза на них, им грозит горение в аду, но даже ад содрагнется от их дуэта. если гореть в аду — так только вдвоём. оба, подвергались к домашнему насилию, буллингу в школе, и селфхарму. оба страдали, плакали по ночам, молили несуществующего Бога, забрать их в мир мёртвых, молили, даже не зная в тот момент о существовании друг друга. встретившись впервые, они задали друг другу вопрос. «в чем смысл существования?» и одновременно ответили — «его нет» наигранная улыбка Осаму, и такая же фальшивая улыбка Фёдора. почему-то, оба тогда прочувствовали всю боль своего прошлого, и прошлого друг друга. сердце болезненно защемило, «что это? это… эта боль… я ее чувствую… я… могу чувствовать боль… я… еще жив? " — подумал тогда Фёдор, лежа в пустой и холодной квартире на таких же холодных простынях, смотря пустым взглядом таких прекрасных аметистовых глаз в белый потолок в ночной мгле, которую рассеевал холодный лунный свет, из щели чуть не до конца закрытых темно-синих штор. русский, тогда сильно удивился, как одна встреча с незнакомым человеком, так сильно повлияла на него, и японец тогда удивился, как встреча с одиноким и холодным русским, так повлияла на него. странная встреча, но, все к чему она привела, это лучшее, что произошло в их жизни, они нашли самих себя, нашли человека, который так же нуждался в простой и банальной заботе, вытащили друг друга из той тьмы и мрака, из той трясины апатии и вечной депрессии, из того ада, через который они оба прошли. ценили друг друга, ценили до безумия, как самую последнюю надежду на счастье, и счастливую жизнь. любили так же, до безумия, оба утопая в омутах глаз друг друга. Дазай обнял Фёдора, улыбнувшись невинной и детской улыбкой. — Фёдор… скажи… что сегодня и правда прекрасный вечер? — шепотом произнес шатен, смотря на русского полуприкрытыми глазами — этот вечер не сравнится с твоей красотой… — мягко ответил Достоевский обняв его покрепче и положив свою голову на свою же белую шапку, которая была натянута на макушку японца. — хах… льстишь, мой дорогой Фёдор, но, думаю сейчас это не так уж и важно… можешь, пообещать мне, кое что? — голос шатена немного дрожал, эту мелкую дрожь Фёдор сразу же почувствовал. — конечно, говори. — брюнет погладил его по спине. — пообещай… не бросать меня… это все что я прошу у тебя, глупый русский. — Дазай по-детски поджал губу от такой стыдной для него, но при этом волнительной просьбы. — не волнуйся… я никогда не брошу тебя, я обещаю, клянусь. — владелец аметистовых глаз мягко и нежно улыбнулся, эту улыбку, Осаму чувствовал, так отчетливо и ярко. — Федь… спасибо… что ты есть… спасибо… что ты проводишь каждый вечер со мной… — тихо сказал японец крепко обняв Достоевского. — спасибо тебе…спасибо за вечера… спасибо за помощь и поддержку… спасибо за заботу и любовь… спасибо тебе… — они оба улыбнулись, сидя на крыше многоэтажного дома, смотря на красивый, розово-оранжевый закат, куря одну сигарету на двоих…