Одуванчики

Сейчас поздний вечер. Полина свешивает ноги со второго этажа двухъяросной кровати, слабо качая ступнями — схоже на колышушийся одуванчик. За окном становится темнее тёмного — даже облака сгущяются, перекрывая тонкую дугу-луну. На фоне мелодично бурлит кастрюля, которую заботливо поставила соседка по комнате, а кожу приятно щекочет пушистое одеяло — словно котик трётся рядом, желая получить внимания. Только вот Полинино внимание целиком отдано подруге по переписке. В янтарные глаза бьёт свет от смартфона, а новое пришедшее сообщение заставляет смеяться в кулак. Полина: Бесспорно. Дашка: Ээ, это почему без порно-то? Полине с квартирой не повезло, ведь прямо за стенкой живёт пристарелый дедок с чересчур неспокойным сном. Что-то упадёт или шелухнётся — сразу по стене долбить начнёт. Но… боже, эта Даша! Как сдерживать смех, если они знакомы? Полина Дашу искренне обожает. Обожает настолько, что открывается второе дыхание, а ноги сами по себе тянуться к небу — особенно под Дашино исполнение «летящий походкой ты вышла из мая». Полина обожает Дашины шутки, внезапные идеи, двухсмысленные фразы и её голос. Правда, слушать ангельское пение бессоными ночами — лучшее, что могло с Полиной случиться! Хотя не только ночами — в последнее время её плейлист состоит лишь из Дашиных каверов. А описать, насколько приятно смеяться со всяких глупостей, отключая весь здравый смысл после кропотливой работы, не возможно. Раньше Полина думала, что счастье начинается на букву «с». Оказалось на «д». Она улыбается, смотря на их переписку. Недолго оглядывает Дашину аватарку, на которой красуется неизменный рисунок дамы в стиле восемнадцатого века. Сейчас ночь, не видно ни черта, поэтому Поля улыбается во все зубы — какая разница, если её никто не увидит. Но, признаться честно, она не любит свою улыбку. Даже презирает. До ужаса её раздражает эта щербинка между передними резцами. Полина зачем-то глубоко задумывается об этом, вспоминая, как пришлёпали эти загоны в её жизь, а Даша, будто прочитав мысли, отправляет такое сообщение: Дашка: Полинушка, а почему ты на фото никогда не улыбаешься с зубами? Я хочу лицезреть твою зубную улыбку! Полина: А, это… Полина: Я комплексую по поводу них. Дашка: Это как-так? Ты же вся прекрасна! Полина: У меня просто щербинка большая. Дашка: Во как… Полина продолжает смотреть в яркий экран. Даша в сети, но ничего не пишет. Либо думает, либо её отвлекла её пушистая доча (милая собачка по имени Перси), либо она (Даша, не Перси) решила сшить рюкзак посреди ночи, а телефон оставила на какой-нибудь тумбе. Кто ж эту девушку знает? Проходит минута, и Даша наконец подаёт признаки жизни — вместо сухого «в сети» появляется упокаивающее «печатает». Вскоре телефон брынькает. Дашка: Ты занята? Поля оглядывается вокруг, как-бы обдумывая: а, правда, занята? Поспать бы хорошо, но она всё равно этого не сделает. Убраться в комнате — полезно, но громко, дедок за стеной будет жаловаться и устроит переполох на всём этаже. И, кажется, всё, других дел нет. Она облизывает губы, а вокруг почему-то становится жарче. В щеках будто открывается кондитерская, в которой до сих пор используют старомодные печи на дровах. Что ж, Полина хоть и не ватрушка с клубникой, но для Даши булкой стать не против. А с болгарского булка переводится как невеста. Полина: Не занята. А что? Дашка: Отлично. Через двадцать минут подойди к конной площади. Конная площадь не официально «конная», но Полина понимает с полуслова — речь о месте со статуей исторического мужика на коне. Это их личное место — хоть вживую они ни разу не виделись, живут те в одном городе и приятности друг для друга делать хочется. Было всё так: Даша нашла трещену под камянной коньей ягодицой, пошутила про «бурную ночь полковника», а они посмеялись и начали подкладывать в это углубление разные маленькие подарки. То шоколадку, то браслетик, то нитки вязальные, то маленькую открыточку — то, что может поднять настроение и улыбнуть. А улыбки друг друга вызывали живой интерес и желание их создовать — это учитывая, что они эти улыбки ещё не видали. Может, улыбки (особенно зубные) — это интим? Полина аккуратно «спархивает» со второго яруса и, нырнув в тапки для минимального шума, движется на кухню. Там все ещё бурлит кастрюля, а сожительница, одетая в нечто, больше напоминающее халабуду, складывает свой рюкзак. — Ника, — шепчет Полина в частоте ниже одного герца, — я пойду прогуляюсь, хорошо? Ника хмыкает и, бегло осмотрев Полину, спрашивает на тех же герц(ог)ах: — И с кем же? — С Дашкой, — смущённо мяукает (а это ощущается именно так) Поля, отводя взгляд. — Первое свидание? — Ника довольно улыбается, сонно трёт нос и, недождавшись ответа, вспоминает: — Подожди секунду! — она отворачивается и шерудит взглядом по кухне. Кивает чему-то, уверенно идёт к подоконнику, как всегда что-то неразборчиво про себя пыхтит (есть надежда, что не проклён), шуршит, достаёт некий объект и довольная поворачивается обратно к Полине. С небольшой охабкой одуванчиков. — Возьми, уже ни один цветочный не работает, — она добровольно-принудительно впихивает букет мало что понимающей Поле. Главное, что та не противится. Ника выпровадживает Полину в коридор. Оглашает, что оставит в кастрюле вареников с картошкой, и напоминает взять ключи, ведь сама Ника идёт в лес — соответственно утром квартира будет пуста. Почему она уверена, что Полина вернётся не раньше утра, спрашивать не хочется — поэтому Полина без слов пихает ключи в карман. Одуванчики крепко сжаты Полиной в левой руке, у Ники широченная улыбка, а Даша пишет, что вышла из дома — значит тоже пора.

***

Полина оглядывается — на площади два фонаря, работающих через раз. Даша писала, что уже на месте. Поля секунду думает и тихо направляется к статуе. Подкрадывается к задней части коня в попытке напугать пуганного, но на неё летят с криками первее. Полина вздрагивает, несмотря на то, что ожидала чего-то схожего, и её окутывают в объятия. Секунду она теряется, но, прийдя в себя, ответно обвивает свои руки вокруг чужой спины — одуванчики чуть подкашиваются и целуются с плащем у лопатки. Полина утыкается носом в Дашину макушку — оказывается, та чуть ниже — и втягивает запах шампуня. Кажется, он мужской и по-студентски дешовый, но запах приятный. А от осознания, что она наконец может почувствовать что-либо, что принадлежит Даше, сносит голову. Мимолетно хочется сделать такие духи и оппшикать всё тело от крыльев до ступней. Точно, у Полины же нет крыльев — не в этой вселенной. А, по ощущениям, находясь в объятиях с любимым (пьяный без алкоголя разум только это и выдаёт) человеком, она взлетает на восьмое небо — с маршрутом до бесконечности. — Почему евреи не делают репосты? — шепчет на ухо Даша, вызывая бегущих мурах на коже — а голос у неё властный, томный, немного вкрадчивый, а оттого и чарующий. Полина вздыхает и неразборчиво мямлит тихонькое «Почему?», сама не узнавая свой голос. Будто они резко переместились в криво-косо написанную историю о омегаверсе, где рядом с рычащим альфой омега может лишь топтаться на одном месте и хлюпать носом (а, если идёт течка, не только носом). — Потому что у них нет кнопки поделиться, — довольно добивает шутку (и Полино сердце) Даша. Она хихикает, а Полина отчетливо слышит звон колокольчиков на ботиночках Динь-Динь. А затем со спины пропадают руки — на секунду холод пронзает тело, но… она видит её. Дашу. Впервые в живую, а не на застывшей фотографии. Впервые со сверкающими в темноте глазами, поярче самого фонаря, и не прикрытыми тёмныии волосами ушами. А они у неё оттопыренные и до удивления круглые — чем-то напоминает сырную головку. Камамбер, наверное, тот, что без дырок — если проколы для серг не считаются. Полина впервые видит Дашу такую реальную, как в кинотеатрах, где к букве «Д» по приколу добавляют незримое количество цифр. И сейчас Полина их понимает не только с точки зрения завлечения зрителей — реальность ощущается не меньше, чем двести-дэ, а то и дэ-бесконечность. — Ты такая красивая, — шепчет Поля то, что мигает в её голове всем световым спектром и разливается фонтанами, из которых синхронно выпрыгивают дельфины. А рядом ещё летят феи, оседлывающие единорогов, и сыпят в воздух розовую пыльцу. Полина плавится, только так. Как Дашины уши-камамберы. Полина сама себя не узнаёт. О этой встрече она мечтала давно, даже речь какую-то продумывала, смешные истории вспоминала, чтобы было, что рассказывать, — а сейчас всё забылось. Кажется, если её спросят, как будет привет на английском или её адресс электронной почты — она не ответит. Даже имя своё вспомнит с третьей попытки, а в голову будут лезть одни Паши и Ибрагимы — а скорее Арсении и Антоны, про которых ей все уши прожжужала соседка по комнате. В голове вспыхивает дорожка ассоциаций: соседка, Ника, букет… Букет! — Это, кстати, тебе, — Полина протягивает опустившие листья — и руки — одуванчики, у которых бутоны грустно свисают. Ещё не на полшестого, но стрелки упрямо тикают и тикают, уже приближаясь к трём — и это расстраивает. Но ненадолго. — Иш кака, — принимает Даша букет, нюхает, прикрывает глаза, — одуван-Колывын, — рифмует и вновь тихо смеётся. А затем… улыбается. И не просто тянет уголки губ вверх, а оголяет все зубы — так, что виден и верхний ряд, и нижний, и язык в прорезях между некоторыми зубами тоже. В общем, разглядеть всё добро проблем не составит. А зубы у неё забавные такие, как до ужаса кривой заборчик, построенный из найденных в чаще леса осинок. А потом на этот забор ещё бухой сосед упал случайно, при чем со всей своей бандой мужиков. Мужиков, которые готовятся получать звиздюлей от жён. Но, несмотря на это, искренностью так и прёт. И это улыбает так, что собственные зубы по неволе оголяются, как душа на приёме у присхолога. И нет, её никак не колышит, что у собеседницы зубы кривее, чем дороги сами понимаете где, её это… вдохновляет. Не зубы, а уверенность, с которой она улыбается. Ещё и харизизма плещется через край, по неаккуратности роняя капли — а от одной её капли мальчик с пубертатгыми усиками, который ест свои козявки и в свои пятнадцать блестит старческой лысиной, стал бы по меньшей мере Криштиану Рональду. По большей — Тимоти Шаламе или Сантой. Или Тимоти Шаламе в костюме Санты. Полине хочется через кальку перерисовать этот момент на стену восемнадцатиэтажного здания. Так, чтобы было видно за несколько десятков километров. И чтобы из её окна был вид как раз на этот дом. Проснулась, потянулась, выглянула в окошко на солнышко посмотреть — а вот и оно. Солнышко с широкой улыбкой и прелестными ушами. Так они и стоят. Улыбаются, смотрят и не обращают внимания на округлую конью задницу, что блестит рядом. Была бы та не камянная, точно бы начала твёркать, как Юлий из того мультика. Ну, там где Алёша Попович, Добрыня Никитич и лежибока, пролежавшая тридцать лет на печи. — Ко мне? — продолжая улыбаться, спрашивает Даша. — К тебе, — соглашается Полина и, не удержавшись, быстро-и-не-думая-пока-не-спалили наклоняется в привык и слабо кусает мочку уха. — Эй! — только и восклицает Даша, но Полина уже бежит прочь — и, как нашкодившая школьница, смеётся.

***

В квартиру они долазят мокрые, запыхавшиеся и красные. А ещё очень счастливые. Нет, Полина не бегала от неё всю дорогу — она же не преступница, в конце-концов. Ради шутки-прибаутки пробежали пару столбов, и на этом всё. Дальше они разговорились — о стольких вещах, что, если вспомнить все, потеряться можно. Говорили о зубах, комплексах, о любимых цветах и цветках, о россыпе звёзд на небе, о педагоге с недатрахом, который в пятый раз валит Полину на сессии… И как-то дошли до того, что Даше нужно выгулять Перси — её маленькую-большую собачку, — а Поля предложила сделать это вместе. Прямо ночью, в романтичную темень. Оказалось, что собаки могут быть очень активные. И быстро бегать. Поэтому, собственно, домой девушки вернулись красные и запыхавшиеся. А счастливые потому, что вместе. Сейчас же Полина с Дашей сидят на балконе. На холодной плитке, ведь стулья с квартиры тащить сил не было. Смотрят ввысь, в небо, и часто оглядываются друг на друга. — Были бы мы в фильме, — тихо шепчет Полина, — взяли бы сигареты и под мелодичную музыку пускали облака изо рта… Но я не курю. Даша заинтересовано смотрит, кажется, представляя эту картину. А затем хмыкает и, как фокусник, вытягивает два одуванчика откуда-то сбоку. — Девушка, не хотите прикурить? — шуточно предлагает она и протягивает Полине цветок. Та перехватывает. А Даша зажимает стебель двумя пальцами и прижимает его к губам, имитируя затяжку. — «Мы будем сидеть на пошарпанном жизнью балконе и курить одуванчики»… Красиво звучит. «И ты красива», — думает Полина, тоже пропуская одуванчик в лёгкие.