Конец страданий

      Тук, тук…       Тук, тук…       Минута за минутой, впереди — одна целая вечность сожалений. Жизнь — непроглядная тьма, поток обжигающего горького какао и печального холода суровой зимы в душе. Справедливая, но беспощадная мука.       Почему вокруг столько мрака?       Когда-то я считал ее временной. Я думал, что знал счастье. Но оно предало меня не как высшее сознание, а как ничтожное, мелочное существо, и скрылось во чаду грехов, которые накликала. Я давно прекратил верить в него, но было слишком поздно учиться на ошибках — оно уже отучило меня смеяться.       Тук, тук…       Палец стучит по твердой корке подлокотника трона.       Почему они все так со мной поступают?       Король должен быть сильным, несмотря ни на что. Но мерзость, годами пропитывающая землю, настолько вязка, что я проваливаюсь в нее все глубже с каждым сделанным шагом. Судьба воздает мне за все заслуги, сколь бы честными ни были мои намерения. Я один, и я обречен: окружен со всех сторон — ненавистью, коварством и ложью. Они везде, куда ни метни взгляд, и отравляют мое существо, делая тяжелую ношу невыносимой. Подавленная снаружи, скорбь раздирает сердце изнутри.       Почему до сих пор живы воспоминания о давно пережитой боли?       — Ваше величество! — услышал я испуганный крик советника Аффогато. — Ваше величество… Ужасные новости: монстры, о которых вы говорили, показались на западе!       Западе? Но на той стороне королевства — обрыв, внизу — острые шоколадные валуны. К королевству не подобраться. Что они могут там искать?       — Хм… Сколько их?       — Я не знаю! Меня попросили донести об этом патрульные — они сказали, что, если они подберутся к стене, та может не сдержать наступление!       — Не может быть… Она ведь из цельной плитки шоколада.       — Ваше величество, нам нужно что-то срочно предпринять! Что, если они уже подбираются к стене?! Соул Джем может быть нашей последней надеждой!       Нет. Соул Джем останется там, откуда его никто не достанет. Монстрам не за чем появляться у западной границы. Они не дотянутся до королевства оттуда.       И все же Аффогато выглядит взволновано…       Я встал с трона, снова почувствовав тяжесть собственного тела в нескольких слоях королевского одеяния. Аффогато невольно сжался и сделал от меня маленький шаг — вытянувшись в полный рост, я стал в полтора раза выше его и вдвое шире. Зубцы короны впились в затылок, и я сильнее нахмурил брови.       — Отведи меня, — Аффогато, почувствовав непреклонность моего тона, заторопился:       — Идемте!       Мы шли к дальней окраине королевства по верхней площадке стены. Всегда порывистый ветер пронзительно завывал и резал привыкший к нагнетающей тишине слух. Снег, царапающий тесто, обманчиво согревал. Слезы непроизвольно брызнули у меня из глаз, размывая вид итак плохо заметной дороги.       Аффогато был впереди меня и еле держался на ногах. Украшения на его посохе несносно трезвонили, играя на моих раздраженных нервах. Зато он крепко вцепился в дорогие меха на плечах, даже не прикрывая ими лицо, и плотно прижимал к телу шелковые ткани наряда.       — Где патрульные? — крикнул я ему. «Вооружаются», — еле расслышал я ответ.       Мы дошли до дальнего края стены, к старой преграде у самого западного обрыва. Ее шоколад промерз, но не покрошился. Внизу бушевала метель, за ней не было видно скал. Я наклонился и постарался вглядеться, но серая мгла плотно накрыла бездну.       — Проклятье… — только и вырвалось у меня.       — Вы думаете, они могут взобраться по скале, ваше величество?       — Хм…       Я не знал. Даже не был уверен, как эти твари могут выглядеть — не то, чего они могут или не могут. Тем в большее замешательство меня приводило их появление в самом неожиданном месте.       — Ах… — испуганно заметался Аффогато. — Что же нам делать?       Я задавал себе этот вопрос бесчисленное множество раз, и за все эти годы не удовлетворился ни одним ответом, который на него давал. Произнесенный вслух, он снова предстал передо мной во всей своей беспощадности, и мои мысли снова заметались, ступая по горячим углям нарастающего гнева — от бессилия.       Невольно я начинал сомневаться в том, что стена выдержит напасть, — если только они действительно там, ищут способ подобраться к границе, — когда придет время. А его оставалось все меньше, я чувствовал это наиболее отчетливо. Мысли об аде, грозившем миру с приходом дьявольских созданий, долгие годы нагнетали атмосферу, разъедали меня изнутри: «Целое королевство падет, жизни миллионов, все, все полетит к чертям, стоит только оступиться». Малейший повод считать это развитие событий вероятным отзывался звоном натянутых струн нервов.       Этим звоном вперемешку с болезненным хрипом звучал и мой собственный голос.       — Созвать разведывательную экспедицию…       В эту секунду из глубины донесся протяжный вой. Я замолчал, прислушиваясь к его далекому гулу. Боковым зрением я заметил, как от обрыва в страхе отшатнулся Аффогато. Его подвеска затрезвонила сильнее в дрожащих руках. Пришлось отказаться от всех сомнений.       — Объявить сбор войск, всех привести к западной границе. Достать скалолазное оборудование — спустим лучников и бомбардировщиков… Да прекрати ты трясти эту!..       И —       Глухая тишина.       Все мои чувства обратились в ощущения тела. Вспышка длилась считанное мгновение — резкая, ни с чем не сравнимая боль, душевная и физическая, сковала движения.       Удар в спину.       Снова эта напасть.       Меч прошел мою грудь насквозь, оставил раны на руках, рефлекторно потянувшихся к сердцу.       — Дрянь… — успел только выдохнуть я, как горячий шоколад обжег глотку и брызнул у меня изо рта.       Проделанная вынутым мечом дыра осыпалась крошкой. Боль ударила в голову, в один момент тесто будто обледенело изнутри, очерствело, и одеяния показались свинцовым игом.       И снова этот противный звон, а с ним — театрально громкий, завороженный вдох и довольные смешки.       Советчик — слабак и трус, гораздый только болтать, и даже не умеет держать оружие в руках. А все же он один здесь, со мной, и всегда знал, на что надавить, чтобы заманить меня в ловушку.       — Аф-ф-фо-га-то, — хватило мне злости прошипеть его имя. Но когда я хотел повернуться, посмотреть в лицо этому предателю, в глазах почернело.       — Ты ничуть не изменился, — получил я спокойный, без тени злости, грусти или глумления ответ, но совсем не того голоса, который ожидал услышать. Боль сдавила сердце с новой силой. Ослабшее тело покачивалось на ветру, ноги все глубже уходили под снег, но я не чувствовал холода — только в полной мере ощущал всю убивающую бренность собственной жизни.       — Жалкое зрелище, — его слова прозвучали последним откровением истории нашей ненависти.       И —       Невесомость.       Горячее какао в глотке перекрывает мне воздух. Разъяренный ветер впечатывает в лицо мельчайшие осколки льда, еще сильнее сдавливая ослабшее тесто.       Одно долгое, долгое мгновение — я падаю, сброшенный с края обрыва печеньем, столь же несчастным, как я сам, своей плотью от плоти — с ним колесо сансары даст новый оборот печальнейшей из судеб. Терпкая горечь бытия разбивается на тысячу осколков, врезавшись в свою конечность — горькая, но заслуженная смерть.       А за ней — долгожданное забвение. В убаюкивающей тишине единственный вопрос разойдется громогласным эхом, так и не решенный при жизни, и уже никогда не вернётся, растворившись в бесконечности забытья:       Почему?       — Стойте! — резко замер Пряник, оборачиваясь. — Вы это слышали?       — Э-э-э, что «это»? — развела руками Чили. — Если только у тебя в ушах не стоит гул этого глупого рога!       — Нет, это не эхо… Какой-то хруст… Там, у скалы. Может, посмотреть?       — Я ничего не слышала, — Клубника переваливалась с ноги на ногу. — Давайте не будем задерживаться.       — А что, если зов рога сработал… Но отсюда ничего не видно!       — С-с-скорее всего, от с-с-к-калы отвалился кус-сок, — сквозь зубы процедил Волшебник, — не зря ж-же их здес-сь так на-в-в-валено, правда? Идём! Идём быстрее!       Звук не повторился. Только протяжно завывал ветер, с остротой стрелы рассекая охлажденное тесто.       — Ладно… Уходим.

***

      Меня навестило последнее видение.       Это было в тронном зале — казавшимся бледнее при открытых шторах, но все еще темном. Поднявшись с пола, Аффогато уставил взгляд прямо на меня. Его глаза мелко, но хищно блестели.       Чоко вышел из правых дверей, со страшным скрежетом волоча по леденцовому кафелю сияющий алым меч. Аффогато слега поморщился, услышав его, но постарался сохранить довольный вид, и спокойно заговорил, как только звук затих.       — Нашли?       — Заткнись, — рявкнул Какао и со страшным громом вонзил меч в плитку, пробивая ее насквозь. — Единственное, в чем преуспел старик — покрыть его таким слоем пыли, чтоб было не отличить от развалин этого… проклятого места!       — Вовсе и не развалин, — опуская кончики губ и слегка надуваясь тихо ответил советчик. — Вы уверены, что проверили все помещения? Система подвалов довольно запутанная…       — Молчи, червяк! Это была твоя забота — выудить его! За что ты получил королевство, если не нашел Соул Джем?!       Когда Аффогато обернулся, Чоко уже стоял у него за спиной.       Казалось, и это чувство витало в воздухе, что ненависть внушает ему скребущее душу желание лишить еще одно безмозглое печенье жизни, и только рассудок до поры до времени отрезвляет волю инстинкта.       Душа советника сжалась, но, как и полагается скользкой змеиной натуре, это не помешало ему сохранить лицо — пожалуй, этим своим качеством он гордился вполне заслуженно.       — Этот сухарь ни разу не отреагировал на мою просьбу взять Соул Джем. Я не имел права сделать больше этого — слишком настойчивые уговоры возбудили бы в нем подозрения. Кроме того, мы не имели бы шанса говорить об этом здесь, прямо в тронном зале, если бы я не организовал все условия для вашего идеального убийства.       Чоко оскалился, но ничего не ответил. Тогда он впервые поднял свой взгляд и —       Посмотрел на меня.       Годы разлуки спустя, я наконец-то увидел его. Я всмотрелся в его седые пряди и лицо, суровое, с морщиной на лбу, немо укоряющую меня в существовании; в его темные, изрезанные доспехи, латы и мантию принца, состарившиеся в бесцельных блужданиях; я увидел его глаза, увидел в них тусклый блеск между горящими языками ярости — потерянную, забитую в угол искорку, живой осколок мертвой родственной души.       Я смотрел на своего любимого сына сраженным окончательным горем — делать это после смерти.

Но кто никогда не был счастлив в своем жестоком одиночестве,

и кто предпочел примиряющим словам многолетнюю борьбу?

      — Какого дьявола… Это еще что?       Аффогато выловил момент, чтобы отойти подальше от меча, и медленно, с чувством заговорил:       — Последний подарок королю от лица его благодарного народа — гобелен с портретом Его Величества, погибшего в результате геройского противостояния монстрам… У меня было время подготовиться.       — Ты бредишь? Или переобуваешься в воздухе?       — Ни то, ни другое, и даже наоборот. Я ведь был предан монарху все это время, признавал его заслуги и доверял авторитету. Он пал: как это произошло — никому не известно, и тем глубже было потрясено королевство. Нельзя отрицать: печенье жили спокойно под его опекой, и потому любили, а смерть короля, по расхожему убеждению, сулит только неприятности, тянущиеся одна за другой без его твердого хвата.

      А кто так помешался на своем горе, что добровольно лег в гроб,

и кто удивился, когда в его крышку вбили последний гвоздь?

      — И так ты успокаиваешь их? — ухмыльнулся Чоко, но ответная улыбка Аффогато только испортила ему настроение.       — Скорее внушаю им подчинение. Прекрасная репутация короля даже после смерти способна сослужить нам отличную службу — хотя бы поэтому его память стоит чтить так, чтобы о нем думал каждый сюда входящий.       На полу, под низко подвешенной бахромой гобелена, стояли маленькие, неровные, растекающиеся по полу белые свечки, а посреди них — украшенная резьбой толстая фиолетовая свеча, в расплавленном сахаре которой у самого фитиля плавала потухшая спичка.       Чоко посмотрел на улыбающегося Аффогато с нескрываемым отвращением.       — Восхищает, как тщательно ты подготовился. Теперь никому и в голову не придет, что при троне завелась такая слабая хитрая тварь.       Аффогато криво усмехнулся в ответ, снова напрягаясь.       — Да, можно сказать и так.       — Здесь тошно находиться, — Чоко бросил последний взгляд на мой портрет, после чего направился к центральному выходу из залы.       Аффогато не упустил возможности бросить ему вслед пару едких, но беззвучных оскорблений прежде, чем, принужденным обстоятельствами, ему снова придется терпеть унижение.       — Куда вы?       — Не твое дело.       — Не желаете сначала отобедать?       — И принести тебе удовольствие плюнуть мне в еду? Не в этой жизни.       — Ах, обижаете! Как я мог бы? Тут другое дело…       Вырывая меч из пола, Чоко провел рукой по лезвию.       — Не старайся. Я не верю в то, что пророчество старика когда-либо сбудется.       — О, Боже! Да кто же верит? Нет, я говорю о другом, — Аффогато раздраженно отмахнулся от чужих слов. — Поймите, что это касается не только меня и королевства — это может быть и угрозой вашим планам… Ведь, чтобы организовать убийство, мне пришлось убедить короля отослать свою охрану в поход. А тот должен закончиться со дня на день…

      И кто отослал честнейших воинов без серьезных причин, без дани уважения их верности,

и кто сокрушался о том, что их не осталось подле?

      — Используй армию. Прояви свой крысиный талант к живучести.       — Не выйдет! — повысил голос Аффогато, но осекся. Выкручивая пальцы, он продолжил спокойно, но с презрительной нотой в голосе. — Они все знакомы — если у одного закрадется сомнение, они все встанут против нас. Я потеряю трон, и в ваших походах вас некому будет обеспечивать.       — Мне не нужны твои подачки.       — А если они найдут Соул Джем? Или свяжутся с соседними землями? Военные во главе в самую последнюю очередь будут сидеть, сложа руки. А если ваше возвращение перестанет быть секретом, они могут даже объявить на вас охоту! Сможете ли вы держать удар против целого батальона?       — Это угроза?       Аффогато скрестил руки на груди, и снова понизил тон — теперь он звучал обреченно снисходительно.       — Простите. Я не подумал. Вы знаете, что я не хочу препираться с вами. Но у меня не меньше вашего врагов, и некоторые из них у нас общие. Я умею, как вы говорите, «заговаривать зубы», но сбегу при первой же угрозе своей жизни…       — Никто не сомневался.       — Пусть так. Но если не подложить солому там, где мы оба можем упасть, суда не избежать никому — и стрела прилетит прямо в голову, откуда вы ее не ждали.       За запертыми воротами центрального входа послышался окрик стражи. Аффогато вздрогнул. Чоко резким движением закинул меч для удара.       Прозрачный туман укутал мою слепую душу в осознанный покой,       И моим страданиям пришел конец.

Но я построил мысленный Ад, чтобы вечно раскаиваться за свои ошибки, но никогда не избавляться от боли, принесенную ими.

И я перестал открывать глаза, опасаясь, что ослепну от проблеска надежды в реальном мире, для которого отчаяние — лишь некоторые из мириад прожитых мгновений.

А я бежал от себя, чтобы забыть о своих сожалениях, но не забывать о том, как они гонятся вслед, и всегда бояться.

      Я сделал все, чтобы моя жизнь обернулась полным страданием, никогда не прекращала им быть, чтобы единственным спасением стала злополучная смерть,       И я прекратил жить.