Ненавижу

Света открыла глаза. Уставилась в темноту, привыкая. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, выбралась из постели. Глянула на часы в телефоне: 4.56. «Ненавижу!» — включилась, как по щелчку тумблера, мысленная жвачка. Слово, должное нести в себе гнев, злость, от постоянного употребления изо дня в день, из года в год растеряло свой эмоциональный накал и превратилось в странную мантру. Светлана не приписывала ему ни исцеляющей, ни одухотворяющей силы. Просто повторяла. Чаще мысленно. Когда же была уверена, что никто не услышит, шептала как заведённая, пока не становилось легче. Накинув халат, она тенью выскользнула из спальни, аккуратно закрыв за собой дверь. Пошла в ванную. Достала из кармана мобильник. Выставила таймер на пятнадцать минут. Ещё раз проверила, закрыла ли дверь на защёлку. Открыла читалку в телефоне. Положила аппарат на стиральную машину. Глаза забегали по уже прочитанным ночью строчкам на английском, привычно переводя: «Ханна умело ласкала груди Эмили. Та стонала, истекая любовными соками. — О Ханна! Я так хочу тебя! — шептала исступлённо искусанными страстными поцелуями губами. — И я хочу тебя! О! Как я хочу тебя! Всю! Такую сладкую, влажную. Мою!..» Правая рука Светы сжимала грудь, пальцы левой теребили клитор. Дышала тяжело, натужными рывками. Закрыла глаза, рисуя в воображении картинку из прочитанного. «Я хочу тебя! О как я хочу тебя, Света! — шепчет Ханна, лаская её грудь, целуя в шею. Она обвивает Ханну руками, ногами. Они сливаются в одно целое. Целуются яростно, дико, безумно! Царапают друг друга, оставляя на коже красные, сладко зудящие от стекающего по ним пота росчерки». — Ханна! Как же я тебя люблю! Моя!» — шепчет Света и содрогается от оргазма. Чтобы не упасть, она хватается за стиральную машинку. Дышит глубоко и медленно. Ждёт, когда успокоится сердце. Поднимает голову и смотрит на своё лицо в зеркале, висящем над стиралкой. Выразительные серые глаза с уставшими, покрасневшими белками. Красивые брови: чёрные, вразлёт. Свои. Нос как нос. Есть у людей и похуже. Света пытается разгладить мешок под левым глазом — растягивает кожу подушечками пальцев. Тщетно. Под правым тоже есть складочка, но поменьше и не такая синюшная. Скользит указательным пальцем по полумесяцу носогубной складки слева. — А справа нет её, — пристально всматривается в своё отражение. Приподнимает пряди густых, крашенных в тёмно-каштановый, вьющихся волос: — Стричься надо. Да и краситься. Корни совсем седые, — убирает руки. Рассматривает их внимательно, вздыхая: кожа на них сухая и морщинистая, с проступающими грубыми синюшными нитями вен. — Ну а чего ждать? Сорок шесть уже, — с облегчением отворачивается от зеркала. Смотрит на часы. Чистит зубы, игнорируя ещё одно зеркало, висящее над умывальником. Думает: «Допроверять тетради или нашинковать капусту? Свекровь банку просила. Дай две — тоже не откажутся. Им нравится, как я делаю. Нам точно надо две банки. Андрюшка зразы с капустой любит. Да и три банки съедим. Пашке бы на работу тушила. Тот всё сожрёт. Ненавижу!» Света осторожно, чтобы не скрипнула, закрыла кухонную дверь. Присвечивая себе телефоном, включила маленькую настольную лампу на откидном столике возле мойки. Это было её законное место в квартире, когда муж и сын спали. «До шести проверяю тетради, а потом займусь капустой. Хорошо, что с вечера всё приготовила», — довольно посмотрела на тускло поблескивающие банки и темнеющие капустные головки на столе. Она привычно выставила таймер и погрузилась в ученические каракули. Время вышло неожиданно быстро. Вскочила. Сложила свою рабочую сумку и, включив подсветку встроенную в кухонные шкафчики, принялась за работу. «Всё-таки соглашусь я на это репетиторство. Ну да, теперь и воскресенья не будет. Ну а что делать? Пашке плевать, он ни за что не возьмёт ещё одну смену. А через неделю — первое ноября. Надо кредит платить. И Андрюшке нужна зимняя куртка. Всё-таки в колледже учится. Нехорошо в старой. Несолидно. — Улыбалась, думая о сыне. — Четвертную контрольную надо подготовить для девятого класса. А что с Трифоновым и Клименко делать? Они ведь даже не спишут без ошибок. Как Елена Александровна советовала: «А вы, Светлана Васильевна, вместо них напишите. Всё равно по-английски никто ничего не поймёт». Наверное, так и сделаю». Света любила эти утренние часы. За тишину, которая царила в доме. Изредка зашумит вызванный кем-то лифт или заурчит мотор чьей-то машины во дворе, под окном. Но даже эти звуки были уютными, настраивающими на мирный лад. Утром чувствовала себя бодрой и сильной. Подгоняла бесконечную домашнюю работу, писала конспекты, проверяла тетради, которых всегда было много. В школе она была единственной англичанкой. Тянула почти две ставки. В субботу весь день бегала по детям — репетиторствовала. А всё это из-за кредита на машину. Уж очень Пашка хотел свой собственный автомобиль. Через два года Андрюше восемнадцать. Получит права. Чем плохо? Сын любит с техникой возиться. И учиться пошёл на автомеханика. Да и куда проехать, сел за руль, и фьить — уже на месте. Света слушала тогда мужнины доводы. Вроде как разумно всё. Даже самой захотелось машину свою. Всё представляла, как приедут они когда-нибудь с Андрюшей в Грибовку. И как все там ахнут: «А кто же энтой на такой машине крутой приехал? Неужто это Светка, бабки Федорчихи внучка?» Правда, людей там уже кот наплакал. Да и те почти одни старики. Но к Катьке бы, подруге детства, заехали… Машину взяли в кредит. Дорогущую! Только вот как-то так получилось, что выплачивает его Света. Как, впрочем, и всё остальное: за коммуналку — она, продукты, готовка — тоже на ней. Спасибо Андрейке, взял на себя субботнюю уборку. Она, конечно, старалась помочь в меру оставшихся сил. Да только сил тех к субботнему вечеру с гулькин нос уже было… — Я не понял, где мои носки? Голос мужа заставил поморщиться. Сказала, не поворачивая головы: — Должны быть на стуле. Я туда клала. Ещё сильнее застучала ножом, стараясь погасить мгновенно вспыхнувшее раздражение. — Если бы они там были, я бы не спрашивал. Ты чё, тупая вообще? Ох и башка трещит! Перебрали мы с Серёгой вчера. Зря, канеш. Пашка прошлёпал к холодильнику. Достал банку с солёными огурцами. Пил с горла. Жадно, похрюкивая. «Ненавижу!» — Света почувствовала, как забилась жилочка на виске — предвестница головной боли. Она положила нож. — Я сейчас посмотрю, где они, — принялась мыть руки. Павел поставил банку на место. Отрыгнул. Шагнул к Свете. — И заодно трусы мне найди. Чтобы плавками. В них мой Пал Палыч — крутяк! — похлопал себя между ног. — К любовнице пойду. Жена, блядь, не даёт! — Не ори. Сына разбудишь. Пропусти. — Ну и похуй! Пусть знает, какая у него мамаша! — отступил к мойке. «Ненавижу! Ненавижу!» — Светлана перебирала в спальне стопку нижнего белья мужа. — Вот, — в кухне протянула ему требуемое. Тот забрал. — Ну чё, звоню Нинке? Жене-то плевать, что у мужа стоит. Света посмотрела на его круглое красное лицо. Ежик изрядно поседевших волос, голубые поросячьи глазки в белесых ресницах. Толстые, чуть синеватые, блестящие, словно жиром намазанные, губы. Она пожала плечами: — Дело твоё. У тебя же стоит. — Взяла нож. — Ясен пень, у тебя, бля, никогда ничё не стоит! А ты знаешь, скока раз Нинка кончает со мной? «Ненавижу! Не-на-ви-жу!» — Света мяла нарезанную капусту, представляя, что это муж. Его большое, налитое салом тело. Сжимала изо всех сил, слушая, как хрустят Пашкины кости. — Три! Три, бля, за час перепихона! А если бы мы всю ночь трахались?! Но я же не могу всю ночь, потому что женатый человек я! И я иду домой, — продолжал гудеть злющим шмелём Пашка. — А хули я сюда иду, блядь?! Хули? Если тут Снежная королева, блядь! Училка, бля! У которой там уже всё мхом, бля, заросло! Паутиной покрылось! — Стукнул по столу пудовым кулачищем. — Я тя какого хера из твоего хутора забитого в город вытащил?! Чтобы ты мне не давала? Да за мной бабы кипятком ссут! Вот стоит мне только позвонить, да любая, бля, сразу подляжет! — Господи! Да звони уже! Сколько можно? — Да запросто! Где мой телефон? Ага! — Уселся, аж табурет под ним заскрипел. Светлана посмотрела на мужа. Сидел, широко расставив ноги. Из трусов выглядывало заросшее светлыми волосами богатство — «Пал Палыч и шары», как гордо называл муж член и мошонку. «Как такое можно хотеть? Ненавижу! Ненавижу!» — Она отвернулась, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. — Нино-о-о, с ке-ем ты пьёшь вино-о-о? Мне-е не всё равно-о-о…— запел басом муж в трубку, глядя на худенькую спину жены. Лопатки остро выступали и прятались, двигаясь как поршни. Света накладывала капусту в банку. Утрамбовывала, тыча маленьким, словно детским, кулачком. Била и била Пашку по голове, по короткой, бычьей шее, по большому, пивному животу… — Мы с Пал Палычем в гости собрались с ночёвкой. Соскучились, канеш… Ну так чё? Жди! После работы — прямиком к тебе. Света взяла нож: нужно было ещё добавить капусты в банку. Хороший нож. Дед Фёдор сам делал из куска косы. А коса была немецкая, трофейная. С войны им привезенная. Тридцать лет траву ею косил, ни разу не клепал! Слизалось полотно, да только ещё острее стало. Пять лет уже служит нож Свете верой и правдой. Всё режет! Тоненький, юркий. Она представила, как входит он в мужнин огромный жабий рот, прямо в позвонки. Они хрустят, ломаются… «НЕ-НА-ВИ-ЖУ!» — Ждёт! — в голосе Павла звучал неприкрытый триумф. — Слышь?! Уже ждёт! Схватился. Подошёл к жене. Заглянул ей в лицо. — Ты чё, не слышишь? Сказала, что уже ждёт. Соскучилась! Света отложила нож от греха подальше. Набрала полные пригоршни капусты. — Рада за вас, — принялась заполнять банку. — Во бог послал жёнушку, блядь! Дубина! — Бать, ну чё ты орёшь с самого утра? — В кухню вошёл сын. Телосложением в отца: крупный, широкий в плечах, с кривоватыми ногами. От матери — чёрные волнистые волосы и выразительные серые глаза. — Я не ору, — повернулся тот к Андрею, — а провожу воспитательный момент. — Да от твоих моментов уже голова трещит, — пробурчал тот. — Где болит? — спросила Света обеспокоенно. Насколько она ненавидела мужа, настолько сильно любила сына. Эти два противоположных чувства забирали у неё все эмоциональные силы. Она уже и не помнила, когда радовалась или сокрушалась так же сильно чем-то ещё. — Да не болит, — Андрей тряхнул копной требующих стрижки волос. — Ты в парикмахерскую сходи. Пусть постригут по-людски. Вона как у меня, — Павел мазнул большой, как лопата, ладонью себя по голове. — А то уже такие патлы — не понять парень или девка. Андрей проигнорировал отцовы слова. Открыл холодильник. — Ма, а что, у нас нет молока? — Есть. Я вчера купила тебе ультрапастеризованное, как ты любишь. Сейчас! Света поспешила к сыну, вытирая на ходу руки о передник. Чмокнула его в шею, жадно вдохнув такой родной запах своего ребёнка. До щеки уже не доставала. — Вот, — протянула ему пакет. Достала два увесистых пластиковых судка. — Паша, я тебе на обед приготовила картошку с котлетами. А во втором — икра кабачковая. — С чесноком хоть? — Да, как ты любишь, — поставила контейнеры на стол. «Подыши на свою Нинку. Ненавижу!» — Андрюш, может, и ты с отцом котлеткой с картошечкой позавтракаешь? Я мигом разогрею, — опять кинулась к холодильнику. — Не. Я — хлопья с молоком. — Хлопья с молоком, — передразнил его Пашка. — Что это за еда? Химия одна. Тьфу! — Да все так сейчас едят. Вся Америка, вся Европа. — Ну а чё от них ещё ждать? У них же план — уничтожить нас! Я ж их, сук, знаю как облупленных! Вот и травят. То хлопьями, то гомиками!

***

На работу Света шла в приподнятом настроении: Ханна и Эмили обручились и готовятся к свадьбе! «Как хорошо, что сегодня мне на третий урок! Даже получилось второй раз почитать «Ангелы страсти». И потом такой классный оргазм был в душе! Правда, чуть ударилась о бортик ванны. Но это такая мелочь. Как жаль, что история Ханны и Эмили скоро закончится. Сорок страниц только осталось. Они мне как родные стали. Вот бы ещё такую найти! А ещё лучше, чтобы на русском, о наших. Ведь не одна же я такая! Да только не рискну. Пашка, сука, почти каждый день по телефону моему лазает. Хорошо, что хоть английского не знает». — Обвела улицу потускневшим взглядом. Возле многоэтажек — неухоженные газоны с нестриженой пожухлой травой. По ней носятся собаки. «И гадят, — посмотрела на хаски, а чуть поодаль — стафф. Оба заняты этим делом. — Интересно, уберут?» — глянула на их хозяев: мужчину и женщину. Те как по команде дёрнули за поводки своих питомцев и пошагали. «А в Англии их бы за это в суд. И браки однополые у них там разрешены. Чёрт!» — опрометью выдёрнула ногу из лужи. Ох и много их было в разбитом тротуарном покрытии! Мысли о Ханне и Эмили помогли провести урок в девятом классе. Как ни пытался Трифонов его сорвать, Светлана Васильевна молча улыбалась на все его выходки. Он терялся, даже краснел, не понимая, что происходит с англичанкой. А к концу урока совсем сдулся. Сидел нахохлившимся воробьём за своей последней партой. На большой перемене все учителя собрались в учительской. Ждали директоршу с какой-то важной новостью. Светлана проверяла тетради, слушая одним ухом болтовню коллег. Так как в одной комнате присутствовал весь педколлектив школы, то сплетничать об отсутствующих не приходилось. Говорили об очередном росте цен на продукты, повышении платы за коммуналку, ругали Клименко и Трифонова, а заодно их родителей… Дверь учительской открылась. Наталья Григорьевна — бессменный и даже, как некоторые тихонечко подсмеивались, «бессмертный» директор спецшколы с математическим уклоном номер сто двадцать три — вошла. Эта женщина обладала бесценным даром — умением шагать в ногу со временем. Двадцать второй год она стояла у руля этого учебного заведения, чутко и умело реагируя на все изменения, которые приносил внешний мир. Высокая, до безобразия худая, носившая среди учеников, да и чего греха таить, учителей прозвище «Спица», делая почти метровые шаги, вмиг достигла огромного, почти во всю стену окна. Оттуда оглядела своих подчинённых. Словно в душу заглянула. Светлана ещё ниже склонилась над тетрадью. — Добрый день, уважаемые коллеги! Те загудели нестройным хором голосов в ответ. — У меня для вас есть очень важная и отличная новость! — Неужто командировочные пришли? — обрадованно забасил физрук. — Борис Валерьевич! Вам лишь бы о деньгах! Педагог — это не профессия, а призвание! — высказалась завуч Нина Николаевна, по-собачьи преданно глядя на директоршу. Та ещё блюдолизка и сука! — Ну, призвание, это понятно, конечно. Но как-то и командировочные хотелось бы получить. Уже год скоро, как я был на курсах, — оглянулся вокруг, ища поддержки у коллег, но все сидели как завороженные. «Мрази! Все! Ненавижу! — Света почти ткнулась лбом в тетрадку. — Мне ведь тоже командировочные не заплатили. Но я хоть только семь месяцев назад аттестацию проходила». — Коллеги, попрошу внимания! — Спица торжественно открыла красную бархатную папку, которую держала в руках. — Депутаты Государственной Думы Российской Федерации единогласно поддержали в первом чтении законопроект о полном запрете пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений! Единогласно! — она обвела всех присутствующих внимательным взглядом. — Согласно документу среди детей запрещается не только пропаганда, но и демонстрация таких отношений и предпочтений. Такой запрет касается и взрослого населения. Он распространяется на все новостные сервисы… Каждое сказанное Спицей слово жгло Светлану как огнём. Она почувствовала, что ей не хватает воздуха. А в уши словно ваты напихано. Она уже и не слышала, что там дальше читала директорша. Ноги от страха стали ватными. «Только не грохнуться в обморок! Дыши! Спокойно! Как же я вас всех ненавижу!» — щипала кожу на запястье, пока не стало легче. — Поэтому, Любовь Павловна, я вас попрошу не рекомендовать ученикам к прочтению ни «Анну Каренину», ни «Тихий Дон»! Вы же понимаете, что мы — фабрика детских душ! — Конечно! Понимаем, — раздались голоса. — Светлана Васильевна! — Спица вдруг обратилась к Свете. У той чуть сердце из груди не выскочило. — Д-да, — промолвила, заикаясь. — Какая-то вы зелёная. Вы себя нормально чувствуете? — Нормально, — улыбнулась Света через силу. — Давление скачет, погода дурная, — вяло махнула рукой. — Значит, к вам особая просьба. Так как вы учитель английского, на вас лежит огромнейшая ответственность, потому что, ну вы же понимаете, откуда идёт эта зараза… Попрошу вас все тексты пересмотреть и составить список тех, где хотя бы вот такусенький намёк имеется, — тонкие и гибкие, как варёные макаронины, пальцы Спицы изогнулись, изобразив этот «такусенький намёк». — И принести мне в кабинет. — Конечно, — Светлана кивнула, чувствуя, как уходит страх, не дававший даже дышать. — Коллеги! — голос Натальи Григорьевны стал ещё более торжественным. — Мы должны написать петицию — обращение в министерство образования. В ней мы просим сделать нашу школу флагманом в борьбе с ЛГБТ-пропагандой среди детей и молодёжи! Прошу вас, коллеги, проголосовать… Единогласно! Я так и думала. В нашем коллективе не место тлетворному влиянию Запада! Она вытащила лист бумаги и помахала им: — Вот наша петиция. Каждый должен вписать своё ФИО, специальность и подпись. — Я первая! — Нина Николаевна подняла руку. Так, с поднятой, и поспешила к директорше, щебеча на ходу: — Я очень-очень рада, что приняли такой закон, потому что уже все эти элгэбэтэ, шмэгэтэ, ну, в общем, все эти голубые… — А ещё есть розовые! — выкрикнул историк. Молодой и смешливый. — И трансгендеры, и бисексуалы. — А что это вы так осведомлены во всей этой гадости, Игорь Эдуардович? — правая нарисованная бровь Спицы, в отличие от своей хозяйки, толстая и добротная, подскочила вверх. — Может, вы тоже из этих… — губы её презрительно скривились. — Вы имеете в виду депутатов Госдумы? — И-игорь Эдуа-а-рдович! — протянула она угрожающе. — Что вы себе позволяете? — Ничего, — стушевался тот. — Не зря есть пословица «В семье не без урода»… — голос Натальи Григорьевны звучал зловеще. Светлане хотелось убежать из учительской, чтобы не слышать этот ужас. «Ненавижу! Ненавижу!» — пыталась выстроить мысленный щит-забор, за которым её никто не видит, не слышит и она никому из присутствующих не интересна. Она никому ничего плохого не сделала! Она сегодня же удалит свою анкету с сайта знакомств! И на форум тематический больше не будет заходить… — Попрошу всех несогласных с этим законом, а значит, с действием законодательного органа нашего государства, всех приспешников ЛГБТ-сообщества признаться сейчас! Сколько верёвочке не виться… — Спица умолкла. В учительской воцарилась тишина. — Да вы чё?! — вдруг раздался испуганный голос историка. — Я же пошутил! Я с девушкой уже четыре года встречаюсь! — Что-то долго вы встречаетесь, — заметила Нина Николаевна. «Какая же ты мразь! Ненавижу! Ненавижу!» — Прошу поднять руки тех, кто против принятого закона. Кто является представителем ЛГБТ- сообщества или же относится к ним с симпатией, — произнесла Спица. — Ну что ж, коллеги. Честно говоря, — сказала она после минуты гнетущего молчания, — я и не ожидала ничего другого. В нашем дружном, прогрессивном, шагающем в ногу со временем коллективе такой мерзости быть не может!

***

Света еле плелась домой после работы. Любимое мороженое, всегда поднимавшее настроение, так и не смогла съесть. Затошнило, стоило молочной сладости коснуться языка. «Всё! Хватит! Климакс на носу, а я как обезумела! Слава богу, что хоть своё фото никому не показала ни на сайте знакомств, ни на форуме. Вот как чувствовала! Общения мне захотелось с себе подобными! Извращенка! А если бы узнали?! Там штрафы колоссальные! А у меня на шее кредит висит! А если посадят?! А если сын и муж узнают?! Меня же Пашка убьет. Он же ненавидит всех этих ЛГБТ лютой ненавистью. И с работы мигом выпрут. И свекровь — дама с претензиями и двумя дипломами — подожмёт свои почти бескровные губы и скажет трагическим голосом: «Чуяло моё сердце, что не пара она Павлику. Такую змею пригрели!» А Павлик ваш — та ещё гнида! Выставит меня из квартиры моментально. Я ведь в ней даже не прописана. И что, опять в Грибово? В бабушкину развалюху с прогнившим полом и дырявой крышей? Я не хочу! Нет! Я всего лишь слабая женщина. Я не герой. У меня нет сил. У меня больная щитовидка. Я хочу доработать до пенсии. Я трусиха…» Вдруг зазвонил телефон. — Кать! Какими судьбами? — обрадовалась Света. — А я только вот о нашем Грибово вспоминала. Как вы там поживаете? — А херово мы поживаем. Всё-таки закрывают нашу школу. — Да ты что?! Почему? — А учить кого? Уже учителей больше, чем учеников. В этом году так и не набрали первый класс. Во втором — один ребёнок. В третьем — трое. Ты такая молодец, что выехала отсюда. Отхватила себе городского, — в голосе Катерины звучали неприкрытые зависть и тоска. — Живёшь как королева. А тут, — она не то всхлипнула, не то застонала, — последние жилы, сука, вытягивает. — Чего? Ты же говорила, что закодировала Мишку. — Кодировала! А оно, падло, через неделю так ужралось — я думала, копыта откинет. Херушки! Живее всех живых. Вчера наша уборщица прибежала в учительскую: «Ой! Катерина Ивановна, там ваш муж лежит на автобусной остановке!» У меня чуть сердце не стало! Вызвала я Мишку со Славкой с уроков. Говорю: «Идёмте папку забирать». Побежали мы к нашему завхозу. Взяли у него тачку. Помчались на остановку. Гляжу, лежит моё падло. Спит! Пьяное в дымину. А возле него, — подруга детства, захохотала, — валяется мешок с цементом! Хоть и упился до беспамятства, а всё-таки не все деньги пропил, — в голосе её Свете послышалась гордость. — Это я его отправила в райцентр, чтобы купил мешок. В фундаменте дыра уже с тыкву выкрошилась. За всё лето у него не нашлось времени, а теперь, когда зима на носу, привёз. Погрузили с горем пополам его в этот возок. Он хоть и худющий, да тяжеленный, зараза. Без мальчишек своих я бы не справилась. «Во, — говорю, — глядите, какой у вас папаня молодец!» — а сама реву! А они молчат, только сопят. Мешком мы его привалили. Эх, жаль, что только десятикилограммовый! Навалить бы сто пятьдесят кэгэ, чтобы и дух, скотина пьяная, испустил! Тащим. Парни мои за ручки тянут, а я сзади толкаю да реву: «Всё! Нет моих сил больше! Разведусь с тобой, пьяница ты треклятый!» А он себе храпит. И такое меня зло взяло, что схватила я первую попавшуюся палку, да как потяну его раз, второй по спине, по заднице. Остановились мои ребятки. Мишка повернулся ко мне и басом — уже ведь шестнадцатый год: «Ма, не надо батю бить». А у самого глаза блестят — мокрые. Катя всхлипнула в трубку: — И так мне жалко стало нас всех! Так жалко! — снова всхлип. — Отец ведь. Дети его любят. Он, как не пьяный, то и пошутит с ними, и поговорит по-мужски. Да и цемент привёз. А когда трезвый, то во всём помогает. И дров наколет, и гвоздь какой забьёт. Какой-никакой, а мужик в доме. Да и кому я буду нужна, разведёнка-то? И будет всяк ноги вытирать. Привезли мы его домой. Выгрузили на веранде, ещё и одеялом накрыли. Зато сегодня, — она рассмеялась молодо и задорно, — хоть к ране прикладывай! Дров на два дня нарубил, в две бочки по двести литров воды наносил, дыру в фундаменте замазывает. А развелась бы, и что?

***

Светлана шла, «переваривая» разговор с подругой детства. — А развелась бы, и что? — шептала Катькин то ли вопрос, то ли ответ. «Хватит жить жизнью придуманных героев. Надо жить реальной жизнью!» Уже почти у самого дома решилась. «Паша, не ходи сегодня к Нинке», — отправила мужу сообщение. Ответ пришёл быстро: «А чо это?» «Ненавижу! Нена…» — задушила свою мантру. Напечатала: «Соскучилась». «Трахаться будем?» «Как скажешь».