Однажды темной ночью

      Оди? Оди! О-о-оди-и-и!       Она кричит. Она молит, чтобы любимая отперла эту дверь, пока тень не настигла её. Великая Тень — у неё глаза серые, кожа чёрная, перьями покрытая. Макс просит Одиннадцать спасти её, обхватить своим разумом во сне, в реальности руками, и отогнать кошмар, сдуть, как крошки со стола. Но Великая Тень быстрее: выше двух метров ростом, она нагибается, упираясь когтистой лапой в потолок, огромный острый клюв, обёрнутый папирусом, сверкает тьмой, худосочное тело, как у мумии, извивается — прямо змея… и она идёт… мрак, свет — она стала ближе, блик, темнота, блик — ещё ближе…       В этот раз Макс Мэлфилд проснулась в кафе, заплаканная и абсолютно сломанная. Она не чувствовала своих костей, своего лица, своих рук. Она не была в драке, но ей казалось, что была, по крайней мере, пока спала. Шаурмичная готовилась к закрытию. Ни одного посетителя кроме Макс. С трудом встав, будто из последних сил, она достала из кошелька последнюю тысячу и оставила на грязной тарелке. А потом ушла, тихо хлопнув стеклянной дверцей. В последнее время её часто тревожили кошмары, и всегда с одним и тем же персонажем: тварью, Великой Тенью или Вороном. Они были одним, но из сна в сон это нечто словно меняло свою суть. Она была и лютой, и хладнокровной, и спокойной, и смертельно опасной. Неизменными оставались три вещи: Макс звала Одиннадцать, существо настигало её, у существа были глаза Билли. Первый снег не произвёл на неё должного эффекта. Не было того самого «вауэффекта» или вмиг родившегося новогоднего настроения. Макс шла, понурив голову, подставляя рыжие волосы снегу, и переживала свой сон снова и снова. Это всегда работало: обращаясь к образу Ворона, она непроизвольно ступала на территорию Одиннадцать и дальше тонула в ней. Макс нравилось думать об Одиннадцать и их болезненном разрыве — он работал, как отличная оплеуха, помогающая двигаться вперёд. Она позволяла вспомнить: в жизни может случиться всякое дерьмо, а еще мир не вертится вокруг тебя. И вот сейчас, борясь с рыданиями, Макс ворошила свою боль, проверяла чувствительность своей души.       Город, благо, был большой: иди куда хочешь, и никто тебя не найдет, особенно бывшая, которая то и дело попадалась на глаза. Будто куда бы Макс ни пошла, Одиннадцать и Майк следовали за ней. Макс вздохнула, огляделась и быстро сориентировалась. Это её город — большой, сумасшедший, полный всякой нечисти. Она попала сюда, в этот удивительный мир, будто бы столетия назад, и знала его, как облупленного. «Бальзак», супермаркет в стиле хайтек, ещё работал: его окна, рекламные вывески и фонари, обрамляющие въезд в подземный паркинг, продолжали гореть, мигая и плавно перетекая из одного цвета в другой. Макс пошла туда, цепляясь джинсами за кусты, поскальзываясь на крутом склоне, ведь шла она напрямик, вместо того, чтобы пройти по асфальтированной серой дороге, от которой пахло выхлопными газами. От супермаркета шла тонкая белая линия — то дорога, ведущая в парк отдыха. Можно было бы и туда пойти, или успеть в киноцентр на первый попавшийся фильм, или в кафе «Рассвет», где готовили великолепный трюфельный торт.       В сумочке звякнул телефон. Макс медленно выудила его и взглянула на сообщение. Писал Дастин. Прислал какое-то видео, которое сам он назвал: «Война за хот-доги началась». Но Макс не хотелось открывать мессенджер, иначе она бы столкнулась с аватаркой Одиннадцать. Как странно, что даже аватарка, даже её ник ВК вызывали дрожь и пробуждали неприятные воспоминания. Она шмыгнула носом, убрала телефон, пока экран совсем не залепило снежинками, и закуталась плотнее в нежно-розовое пальто. Одиннадцать нигде не было, и это успокоило и одновременно заставило сердце сжаться от тоски. Макс шла по полупустым широким коридорам, удивляясь, что не все магазины ещё закрыты, и не все сотрудники разошлись по домам. За окнами валил снег, настоящий снегопад, белая пурга, захватывающая все больше тьмы. Макс часто останавливались перед большими стёклами, чтобы посмотреть на непогоду: ход снега и его противоборство с истинным чёрным цветом помогало собрать мысли в кучу и почувствовать себя немного лучше.       «Мы друг другу не подходим», — звучало так, словно все эти четыре месяца Одиннадцать просто манипулировала Макс, развлекала своё эго. Или проверяла свою ориентацию, пробовала новое. «Кажется, я не люблю тебя». «Мне нужно было время подумать». Вспоминая те её слова, Макс буквально слышала, как разгорается ярость во всем теле, как бежит кровь, как поднимается в груди что-то уродливое, чёрное, как вороньи перья. И параллельно с этим в Макс раскрывалась бездна, бесконечная, ледяная, состоящая из мучений. Она — рана, что никогда уже не заживет и будет давать о себе знать и в дружбе, и в новой любви. Ведь эти чувства, которые Одиннадцать открыла для Макс, сшибали с ног и чинили неисправное. Они были такими мощными, что могли бы, черт возьми, открыть портал в Изнанку. Чувства остались, но теперь они жили исключительно для Макс, росли, зрели и гнили. Они были безответными, ибо чувства, которые могли бы сплестись с чувствами Макс, были ложью для неё и стали правдой для какого-то там парня. Ведь парни лучше девчонок, да, Оди?       Она чуть не плакала, когда вспомнила, что все деньги спустила на шаурму, и поэтому не видать ей ни кино, ни какого-нибудь подарочка для себя — колечка на мизинец, к примеру. Поэтому она просто заперлась в кабинке туалета, не заботясь, что здесь её могут закрыть на ночь, и горько расплакалась. Посмотрела сквозь слёзы тупое видео, сделанное Дастином: две девушки, рыжая и брюнетка, колошматили парня, который купил последний хот-дог, а другой парень пытался их разнять. К сожалению, все они были ей знакомы. Тоже пришельцы из других миров, бедолаги. Видео немного подняло Макс настроение, все же не каждый день увидишь, как кого-то окунают во фритюр с налитым туда до краев кетчупом.       А потом ей пришло уведомление. Сперва Макс решила, что это Одиннадцать, и сердце её подскочило. Но это был некий Аноним Анонимус с Барашем на аватарке. «Привет», — написал он, и Макс, нахмурившись, ответила тем же. «Ты кто?». «Неважно, кто я. Держи стикиры!». В тот же момент ей пришло сообщение о подарке — был куплен стикерпак Мео, анимешный розовый котик. «Ты нормальный?», — спросила Макс, вдруг решив, что это какой-то извращенец. «Нет. Я просто счаслив, очен счаслив, и сечас всем дарю стикиры. Приятного время провождения, начная брадяга!». И Анонимус вышел из сети. Что ж. Люди странные бывают. Макс застыла — ну прямо комар в янтаре, — и прислала стикер Дастину, как ответ на видео. И улыбнулась. Люди странные, но вроде бы добрые.       Она вошла в снегопад, и холод окружил её, подхватил своими сильными руками-ветрами. Полы пальто взметнулись вверх, волосы растрепало, из красных усталых глаз высекло слёзы. Макс стиснула зубы, поскользнулась, но удержалась на ногах, а после, шаг за шагом, двинулась вперёд, оставляя двери «Бальзака» за спиной. Вскоре её розово-рыжая фигурка утонула в бело-чёрном мире, будто в вязком киселе. В этом мире без звёзд нет Великой Тени, убеждала себя Макс, когда фонари погасли, и она ступила в неизвестность, освещенную лишь фонариком телефона. Никого здесь нет, Мэлфилд. Ни брата Билли, которого ты не убивала, ни Одиннадцать, в чьём решение ты не виновата, никого. И не все желают тебе зла. Вот, какой-то безграмотный сумасшедший тебе стикеры подарил и пожелал хорошо провести время. И Дастин продолжает бомбить смешными видео и мемами, как если бы знал, что за тяжесть висит на сердце его подруги.       Макс? Что ты делаешь? Она отвернулась от зеркала, в которое смотрела, возможно, много часов, и встретилась с испуганным взглядом Нэнси. Ты в порядке? Нет, Нэнс, дорогая подруга, Макс была не в порядке. Она чувствовала себя так, будто на обнаженной спине, некогда тяжёлой от громоздких белых крыльев, остались уродливые кровоточащие раны. Одиннадцать вырвала их с корнем, сломала и выбросила. Макс больше не могла летать. И она плакала, рыдала, задыхаясь и царапая себя, ища взглядом бритву, которой можно покончить с этой необъятной, слишком большой для её крохотного человеческого тела пылающей пустотой.       Возможно, тогда Великая Тень и появилась. И сейчас она преследовала Макс. И когда она пропала, и когда для Макс погас последний свет, когда разрядился телефон, она продолжала идти, сливаясь с самой ночью.