Собака Эд

Все началось с того, что Освальд как-то обнаружил на себе дрыхнущего Эда. В одних трусах и майке тот валялся поверх одеяла, уткнувшись в Освальдов бок, и мирно посапывал, да еще и руку на живот закинул, обнимая точно подушку. Пока Освальд отходил от шока, Эд самозабвенно пускал слюни, как бульдог. Настоящий бульдог в это время сидел у стены и делал скорбную морду, не понимая, почему его законное собачье место занял какой-то очкастый мужик, которого хозяин Освальд почему-то зовет его собачьим именем. Освальд принялся тормошить Эда, а когда стало ясно, что его не разбудить, просто спихнул на пол. Эд потом клялся головой Гордона, что понятия не имеет, как оказался у Освальда в спальне. Неохотно, но Освальд поверил. Но когда это повторилось на следующий день, простого «не помню» стало недостаточно, и в ход пошли обвинения в адрес альтер эго, а также миллион других глупых отговорок, ни одна из которых не звучала убедительно. Эд даже не старался придумать что-то оригинальное! Освальд отмахивался: не так важна была причина, как то, что он просто не хотел видеть Эда в своей постели. Момент, когда Эд мог бы там оказаться по взаимному согласию, давным-давно упущен, и очевидные попытки все наверстать теперь лишь злили. Спустя еще пару таких инцидентов Освальд предложил поговорить откровенно, чтобы закрыть многолетний гештальт их «дружеских» отношений, но Эд уперся рогами, зачем-то продолжая нести бред про беспамятство. Все повторялось снова и снова, и даже запертая дверь не спасала — Эд каким-то чудом пробирался внутрь и засыпал рядом. То в ногах Освальда, то нос к носу, а то и вовсе под одеялом. При этом руки Эда находились в самых неожиданных местах. Проснувшись однажды с его пятерней на заднице, Освальд выдернул из-под себя подушку, кинул в злостного нарушителя личного пространства и душил минуты три, пока у Эда не встал, и сидеть на нем стало неудобно и как-то двусмысленно. — Между прочим, ночью ты сам меня обнимал! — заявил Эд с наигранным возмущением. — Прижал к груди так, что дышать было нечем, и мычал: «Эд, хороший песик!». Я не твоя собака, Освальд! — Не было такого! — щурясь, огрызнулся Освальд. А сам думал, что запыхавшийся и растрепанный полуголый Эд на его постели выглядит весьма… в общем, весьма. — Тебе не холодно? — Что «не холодно»? Губы Эда лукаво дернулись, будто тот прекрасно понимал, о чем речь. Наглости этого сволочного манипулятора не было предела! — Спать без одеяла. — Да, я замерзаю. Боюсь, могу простыть, — невинно отозвался Эд, оставалось только театрально чихнуть. — Вот и замечательно! — безжалостно рыкнул Освальд. Несколько ночей подряд Эд демонстративно сворачивался калачиком и прижимался к Освальду, как забитая дворняжка. В конце концов, Освальд не выдержал: — Ла-а-адно, можешь спать со мной, если так хочется. Только не на мне, и под своим одеялом! — Правда? — просиял Эд. — Да. Может, будешь лучше высыпаться и быстрее достроишь чертову подлодку. Для Освальда это означало смириться с тем фактом, что их отношениям все-таки быть. Зеленому — зеленый свет! Прошло три месяца, и за это время чего только не было. И вот они здесь — лежат под одним одеялом потому, что свое Эд упрямо игнорирует. А Освальд пытается игнорировать упершийся в него стояк, но как-то не получается. — Эд. — М-м-м… — вяло доносится сбоку. — Эд. — А? — Что ты делаешь? Не разлепляя глаз, Эд прижимается крепче и сонно бормочет: — Ты же знаешь, мне нужен секс. — Поздравляю, но хотя бы об меня ты можешь не тереться? Иди трахни столб. — Но об тебя-то приятней. Ты мягкий. Теплый. — Он глубоко затягивается. — И вкусно пахнешь. Черт, кажется, я тебя хочу. — О, боги! — Освальд закатывает глаза к потолку. — Напомни, почему ты вообще приходишь ко мне ночевать, если у тебя свое жилье есть? — А ты против? Освальд хочет ответить язвительно, как привык возражать на всякий бред всяких олухов, доказывая превосходство своей царской точки зрения: — Да, Эд! Я пр... — но тут же осекается и, скалясь, в бессилии сжимает кулак. — Ай, делай, что хочешь! Скосив взгляд, он видит, как Эд, зарывшись лицом в подушку, прячет улыбку. — Не буду я столб трахать, я же не собака, — ворчит тот, изображая обиду. — И что ты предлагаешь? Эд красноречиво распускает руки, и Освальд, разомлев, плывет: утренние ласки сказочно приятны, но трахаться от них совсем не хочется, разве что мурлыкать. Зевая, Освальд поворачивается спиной к Эду и закрывает глаза. — Толкни, если начну храпеть. Шумно втянув воздух, на выдохе Эд капризно рычит. Утыкается в шею мокрыми поцелуями и жадно наминает Освальду бока, пытаясь развести на действия. Не сдается, черт зеленый. Освальд протестующе мычит. Ухо обжигает шепотом: — Если буду с утра доволен, то быстрее дострою подлодку. На слове «подлодка» Освальд распахивает глаза, в приливе сил сжимает кулаки и бьет ими по кровати. — Ладно, ладно, ладно! Чего ты от меня хочешь, шантажист хренов?! Глумливо хмыкнув, Эд нависает сверху и, закусив губу, жрет плотоядным взглядом. Сжимает вокруг него змеиные кольца. — Просто позволь тебя обнять. — Обнять можешь. — Задушенный Освальд понимает, что деваться некуда. Следом же в его зад упирается каменный член и проезжает с такой силой, что рискует наградить отменным синяком. Массаж ягодиц, чтоб его. Освальд морщится. — А тереться я не разрешал. Эд покорно замирает. — Да шучу я, продолжай. И Эд продолжает: вжимается сильнее, трогает его и целует, куда только может дотянуться. Сон отступает окончательно. Злясь на себя, Освальд подставляется Эду — заметив его возбуждение, Эд усмехается и лезет рукой в пижамные штаны. — И вот так каждое утро, — недовольно бурчит Освальд, хотя размеренная дрочка не так уж и плоха. — Тебе не нравится? — отрывая губы от его плеча, шепчет Эд. Скользит языком по шее и вниз — между лопаток. Освальд выгибается, чувствуя, что краснеет до корней волос. — С тобой нравится, — сознается он, давясь стоном. Еще бы не нравилось! В конце концов, он был влюблен в Эда до потери пульса, да и сейчас не то чтобы равнодушен. — Хотя вполне мог бы прожить и без этого мерзкого занятия. Покончив с самоудовлетворением об его нежный пингвиний зад, Эд стягивает с Освальда белье. — Как насчет утреннего минета? — Ну не знаю даже… — лениво тянет Освальд. Вопрос риторический и ответ тоже, потому что член его стоит как Эйфелева башня. — Ты же не хочешь сказать, что посылаешь меня сосать у столба? Освальд с улыбкой пожимает плечами. — Пес может трахнуть столб или твою ногу, — с серьезной миной говорит Эд, склоняясь над членом Освальда, и высовывает язык, во всех смыслах неприлично длинный, — но не может сделать так… И проделывает такой трюк, что Освальд ловит искры из глаз, трясется и шипит, позорно подаваясь навстречу. — Как видишь, Освальд, я лучше собаки, — авторитетно добавляет Эд, оставляя на нежной коже горячее дыхание. — Ну, вообще-то собаки могут… — начинает Освальд, желая сказать, что они умеют работать языком, и нет, это не его фантазия, он просто однажды это видел (чего только в Готэме ни увидишь!), но Эд, мгновенно поняв, к чему Освальд клонит, выставляет вперед ладонь, категорически пресекая дальнейшую речь. — Я ничего не хочу об этом знать, — чеканит он. — Как скажешь. Они смотрят друг на друга, Эд с наготове высунутым языком ждет команды. — Ну, чего застыл? — Освальд нетерпеливо дергает бедрами. — Давай, доказывай, что ты лучше собаки! — Да, хозяин. Сверкнув коварной улыбкой, Эд приступает к работе. Освальд усмехается и гладит его по волосам. — Хороший мальчик. Заканчивается все тем, что Эд, надев котелок и поправляя галстук, говорит: — А теперь хороший мальчик хочет гулять. То есть строить подлодку. А Освальд думает, что лучше бы подлодка никогда не была достроена.