Одуванчик

1.       Данис любит петь. Старые башкирские предания, народные напевы — как хорошо играть их, сидя в тени леса. Только слушателя у него не было. Сестра занята своей жизнью, больше идти не к кому.       Ветер дует, будто бы специально задевая одуванчик. Он жёлтый, как глаз у Оренбурга... Нет! К ней он не пойдёт. Она языка не знает, играть не умеет, в музыке не разбирается, чего к ней ехать?! Подумаешь, один раз услышала его пение. Правда, ещё месяц приходила на поляну, садилась рядом, да глазки от счастья прикрывала. Затем перестала: времена неспокойные настали. То шведы, то перевороты, то кочевники...       Возвращается он домой поздно ночью. Убирает плащ, лук со стрелами, проходит в комнату. А заснуть не получается. Сердце не на месте у него, почему? Ответ находится быстро: кто-то лезет в окно.       Чертыхнувшись, Данис достаёт из-под подушки кинжал и приближается, желая застать "гостя" врасплох. Однако увидев, кто именно решил навестить его так поздно, раскрывает створки, и Юра, от неожиданности, падает на пол.       — Чего хотел? — раздражённо вопрошает Агидель у брата. Тот потирает ушибленный лоб.       — Там это... Казаки бунтуют, аж Оренбург в осаду взяли.       — Мне какое дело? — нервно говорит Уфа. — У меня самого этих... Несогласных выше крыши.       — Так они прежде чем на Москву идти, к султану отправляться хотят, а Ксюшу, то есть, Ксению Ивановну, замуж за Стамбул выдают! — Челябинск замолкает, потому что кошачьи зрачки в темноте горят, как сотни городов.       — Это правда? — шипит Данис. — Если ты соврал, я на тебе живого места не оставлю, понял?!       — Не вру я! Из столицы письма рассылают. Мол, все, кто может, пусть задержат злодеев.       Башкир хватает оружие, стрелой выбегает на улицу и скачет в сторону степи, крича указания подчинённым. 2.       Данис не любит ждать. Нет у него ни терпения, ни выдержки. А потратить времени приходится много, ибо войско не могло собраться за день. Он устроился недалеко от города и наблюдал. Долго. Ладно, всего неделю, пока армия его не подоспела. В Оренбурге было по-мертвецки тихо, даже дети не плакали и не смеялись, а ведь Ксюша малышей любила и поощряла их рождение.       — Пора, Данис Михайлович.       Заветные слова снимают с него усталость. Он запрыгивает на коня и самым первым врывается в крепость.       Уфа расстреливает казаков из лука, режет их кинжалами, пока до него не доносится звук стрельбы. Нет, так звучит только донская шашка, которую Оренбургу привезла Казань. Он бежит в старую мельницу на окраине, срывает дверь с петель и оглядывается по сторонам. Никого. Вдруг откуда-то сверху кричит мужчина и падает прямо перед башкиром. В его груди несколько дыр от пуль.       — Данис!       Агидель замирает на месте, не в силах шевельнуться. Ксения Ивановна быстро шагает к нему, но не бежит, потому что ей мешает... не рана, хотя лучше бы это была она, а... платье. Ярко алое, длинное, с кучей рубинов, всё по традициям. На голове такой же платок. Видимо, чтобы добить его.       — Уфа! — повторяет Оренбург, на что тот отворачивается от неё и ледяным тоном говорит:       — Молодец, осаду в целый год выдержала, я удивлён, — он уходит, а Ксюша ладонями прикрывает румянец на щеках. *       — Прям и обмер? — с улыбкой переспрашивает Камалия, разливая чай.       — Удивился, что устояла, — отмахивается Данис и притягивает чак-чак. — Мелкая она ещё.       — Да? — озорной огонёк проскальзывает в её глазах. — А может, ты захотел Ксении фамилию на Агидель сменить? — брат давится жидкостью от шока, а та продолжает:       — И чтобы она в таком же платье стояла, но у алтаря? И с тобой под руку?       Уфа ударяет по столу кулаком.       — Прекрати глупости говорить, женщина! Ни за что! Не бывать такому!       Казань, смеясь, отпивает напиток.       — Как знаешь, дорогой, как знаешь. 3.       Данис смотрится в зеркало и недовольно бурчит ругательства себе под нос. Проклятый бал, проклятый костюм, проклятый мир.       — Я тоже не хочу идти, но надо, — Юра не может нормально уложить волосы, и Агидель смачивает их водой, что наконец помогает. — Спасибо.       Казань вбегает в комнату, спешно цепляя белую вуаль на своё платье.       — Вы готовы?       Уфа категорично изгинает бровь.       — Почему платье такое открытое? А серьги зачем? Нечего тебе красоваться перед этим Нижним.       — Держи своё мнение при себе, братец, — Зилант невозмутимо поправляет причёску. — И Святослава не трогай.       — Хватит вам, — прерывает их Челябинск, — пойдём уже.       В зале полно городов: европейских, азиатских, — но с пограничья только Екатеринбург.       — А где Оренбург? — интересуется Татищев, и Данис, хоть и стоит рядом, но внимательно слушает их разговор.       — Не знаю, — пожимает плечами Уралов. — Она где-то в наружнем саду затерялась.       Звучит музыка, все разбиваются на пары. Камалия обращает внимание на удаляющегося Уфу. *       Что ожидал увидеть он? Разумеется, даму в беде, которой Данис протянул бы руку помощи. Однако открывшаяся картина совсем не совпала с его мечтами.       Ксения Орьёва, гордо распрямив плечи, взирает на стоящую на коленях Варшаву, которая, будучи не в силах дать отпор, лишь осыпала проклятиями южанку.       — Я Оренбург, столица степей, — с величием изрекает она, — на моих территориях живут вольные казаки, что чтут меня и мою волю, и кочевники, для которых я заместо покровительницы. Как смеешь ты попрекать меня, границу Азии и Европы!       Полячка, резко потянувшись вперёд, дёргает её за подол длинного платья, но Уфа сзади успевает придержать Ксению от падения.       — Русская падаль, — шипит Варшава. — Думала, одна Москва мне мешает, так нет! Я верну своё влияние на этих землях, тогда вы, одержимые бесами, получите по заслугам! — она смотрит прямо в глаза Оренбургу. — А ты, разноглазая, вовсе захлебнёшься в слезах!       — Как жаль, — рука Агиделя властно ложится на талию притихшей Ксении, — что ты можешь лишь мечтать о таком.       Из дворца выбегает рассерженный Московский, чтобы дать им по шапке, но Даниса заботит только теплые ладони Орьёвой, что соприкасаются с его собственными. 4.       Они начали общаться. Оказалось, что у них много общего. Данис мог часами рассказывать о традициях, культуре, обрядах башкирского народа. Ксюша же говорила о природе, кочевниках, рукоделии.       Иногда она приезжала к нему. Орьёва с восторгом смотрела на его густые леса, не боялась она и грубых жителей, которые, впрочем, скоро привыкли к молодой девчушке, что так часто навещала Уфу. Однако чаще всего именно он ездил к ней. В Оренбурге было... уютнее? Весной тепло, и грязь быстро проходит. Летом, конечно, жарковато, но и речка никогда не высыхала. Очень приходила медленно, потому красиво. Зимой Агидель редко там бывал, у него-то снега в разы больше наваливалось, а зря. У Ксении Ивановны в доме всегда печь затоплена, чай согрет, место спальное готово, а на улице дорожки расчищены, баня затоплена.       — Хорошая она хозяйка, по себе знаю, — отвечает Казань после краткого описания. — Всё она умеет и успевает, не то что ты. И платок свяжет, и окна помоет, и за скотом сходит.       Камалия как бы невзначай добавляет:       — Тебе бы жена такая не помешала, братец.       Уфа не спорит: в его доме без женской руки и правда пусто, только невесту он из своих выбрать должен, не то авторитет потеряет. А башкирские женщины ему не нравились — нерасторопные они больно.       Но больше всего Данису нравились люди. Они как будто переняли характер города. Население у Орьёвой доброе, открытое, гостеприимное — деревенское одним словом. Они и с кочевниками торговали, и в горы ходили за драгоценностями. Занятные, в общем.       Только вот этой зимой Данис едет не в степь, а в столицу. Французы до Москвы добрались, значит, плохо всё. Он берёт немного, потому что едет первым, а лучники следом отправяться. Агидель осматривает родные места в последний раз, как слышит девичий возглас:       — Данис!       Оренбург бежит к нему со всех ног, поднимая подол испачкавшегося платья. Уфа отворачивается, чтобы проверить коня, а не для того чтобы избежать встречи с беспокойными глазами.       — Это правда? Ты биться едешь? — со страхом в голосе спрашивает она. — Не молчи же!       — Да, еду, — грубо отвечает он. Надоел ему этот цирк. Успеет ещё нарыдаться девка.       Орьёва подаётся вперёд и обхватывает его поперек своими тоненькими руками, утыкаясь носом в плечо.       — Прошу, вернись живым, Уфа, — она вся дрожит от слёз, и в груди у башкира завязывается узел. — Умоляю, вернись здоровым и невредимым...       Данис широко раскрывает глаза и вырывается из объятий. Вскакивает на коня и злобно смотрит на осевшую наземь Ксению.       — Прекрати мешаться пол ногами, женщина, — шипит он и внутренне понимает, как похож на Есугея в моменты ярости. — Не бабье дело это — мужику указывать, что делать.       Та смотрит на него неверяще, не понимает.       — Я люблю тебя, — выдыхает она почти шёпотом.       Уродливый оскал расцветает на лице Даниса.       — И уж тем более не пристало девке в любви первой признаваться.       Он пришпоривает коня и едет на битву, но совесть подсказывает, что одно сражение он уже проиграл. 5.       Уфа возвращается домой с победой. Конечно, его армия лучников — лучшая во всём мире. Теперь и Франция подтвердит.       На удивление, не встречает его ни сестра, ни подруга. Никого нет в доме, оттого он и запылился. Приказав слугам убраться, Данис вскакивает на коня. Ему предстоит ещё одно путешествие.       Добирается он до поляны быстро. Природа вечна. Всё та же трава, тот же дуб, та же тень. Но чего-то не хватает. Или кого-то.       Агидель садится на привычное место и достаёт гитару. Вот только как назло музыка не идёт, не льется.       — Что же я наделал? — спрашивает он у самого себя, прикрывая лицо руками. — Дурак ты, дурак! Она же одна была, кто тебя не боится. А ты? Что же делать теперь?       Ветерок колышет одуванчик рядом с ним. *       Встретили его по-обычному, но холод между ними бесил Уфу. Оренбург не смотрела на него, не улыбалась и двигалась с некой усталостью.       — Ты много плакала, да? — задаёт вопрос он напрямую.       Ксения заторможенно кивает.       — Я прощения просить приехал, — слова выходят тихо, приземлённо, будто крадучись.       Орьёва закрывает глаза и немного отворачивает голову.       — Я знаю, что это тяжело, но прости меня. Пожалуйста, — Агидель чувствует неловкость, но упрямо продолжает. — Да, характер у меня не сахар. Но то, что я наговорил — это не правда, честно. Я сдуру ляпнул. Мне на войну надо, а тут твои слёзы ещё. Я и разозлился. Не потому что слабость не люблю, а потому что у меня в народе женщина — как сокровище. Будь то сестра, мать или дочь — мы обязаны их защищать. Вот почему я на Камалию ругаюсь, она же то с Московским, то с Пожарским. Я только в походе понял, что ты только со мной одним общалась именно поэтому. А вообще я... Ну... Привязался к тебе. Но как вспомню, что казаки тебя за Стамбул посылали, так сразу запереть тебя хочется. Он гарем целый держит, а ты одной единственной быть должна. Я так считаю.       Оренбург тихо встаёт со стула и плавно кладёт ладони ему на плечи. Она мягко целует его в лоб, а Уфа осторожно притягивает её к себе поближе.       — Ты маленькая ещё, может, кого получше встретишь.       — Мне кроме тебя никто не нужен. 6.       — Данис Михайлович, — взрослый мужской голос вырывает Уфу из объятий сна. Тот, грубо выражаясь, поднимается с кровати и поправляет военную форму. Гражданская война не щадила никого, было страшно представить, что творится в европейской России.       — При налёте на юг были захвачены склады с продовольствием, но пленных взять не удалось. Максим Александрович передал какую-то девчонку, сказал, лично Вас заинтересовать должна. Её развязать ещё не успели.       — Так пусть не трогают даже. Тащите сюда.       Мужчина кивает и уходит. Данис выпивает стакан воды для бодрости и, слыша стук, разрешает войти.       Хмурый Омск кивает ему в знак приветствия и, к удивлению Уфы, осторожно укладывает женскую фигуру на диван. Та связана по рукам и ногам, на голове — мешок. Значит, легко сбежать может. Казачья форма доказывает это.       — Лично с ней знаком не был, — говорит Иртышский, развязывая мешок, — но внешность приметная, вот и узнал.       — Кого?       Сибиряк хмыкает и освобождает лицо девушки. Агидель на секунду теряет связь с миром. Короткие каштановые волосы местами подпалены, на щеке — неглубокий порез, жёлтый глаз жмурится от света, а красный и вовсе закрыт — грязь вперемешку со слезами подействовала как клей.       — Ксюша? Ксюшенька, ты? — Данис мягко встряхивает ту.       — Значит, угадал, — Омск осторожно прикрывает дверь, когда уходит.       Уфа развязывает кандалы, смывает остатки земли с девичьего лица, и Оренбург с негромким вскриком бросается на ему на шею. Она крепко-крепко обнимает его, поглаживая волосы башкира.       — Будешь рассказывать, как ты тут?       — Казаки, — просто отвечает Орьёва. — За ними красные пришли, я и с перепугу убежать от них хотела, да они меня нагнали. Я выбралась и сразу к белым в плен. Там меня Омск и подобрал.       — Храбрая ты, Ксюша, раз людей не боишься. Ладно, тебе там одежду передали, иди, переоденься, я пока на стол накрою.       Самовар, заварка, чашки, блюдечки, масло, мёд, чак-чак... Данис кружится между шкафами и полками, сам быстро переодевается в простую рубаху со штанами. Гардеробная приоткрывается так, чтобы проходил звук, на не рука.       — Данис, ты... Ты один? — тихо интересуется степной город.       — Что случилось? — не дождавшись ответа, он закрывает дверь в комнату, крикнув подчинённым, чтобы его не отвлекали, и говорит:       — Я один.       — Закрой глаза, пожалуйста. Я скажу, когда можно будет открыть.       Она, словно кошка, ступает где-то у стены, но неуверенные шаги выдают её с потрохами. Ксения пару раз вдыхает и выдыхает кислород и наконец разрешает посмотреть на неё.       У Агиделя буквально падает челюсть, он шокирован больше, чем когда увидел ту в свадебном платье. А как тут спокойно усидишь?       Некогда милая девчушка выросла в красивую взрослую девушку с ОЧЕНЬ недурными формами. Градусов добавляло короткое атласное платье, не доходившее и до середины бедра и не прикрывавшее веснушатых загорелых плеч.       Ксюша, увидев его выкатившийся взгляд, краснеет пуще прежнего и старается прикрыться руками, что до предела натягивает сорочку, почти обнажая мышцы таза.       Он нащупывает диван и почти падает на него.       — Ты... Ксюша, ты очень красивая... — суровый лучник сейчас лепечет словно младенец. — Если... Если тебе неудобно, то... Я прикажу подать новое платье...       — Я правда тебе нравлюсь? Ты не врёшь?       — Я не стал бы врать тебе ни за что в жизни, Оренбург.       Орьёва, рдея как помидор, медленно подходит к Агиделю, пока тот завороженно наблюдает за ней. Приблизившись, она кладёт ладони ему на спину, а Данис усаживает её к себе на колени лицом к лицу, а сильные руки поглаживают её поясницу, боясь опуститься ниже. Она нежно целует его, он отвечает. *       Омск на первом этаже отпивает вина и на вопросы солдат отвечает надменное:       — Вашему генералу тоже надо расслабиться. 7.       В комнате темно, лишь всхлипы нарушают тишину.       — Мне страшно, Данис. Я боюсь войны, я не хочу умирать, не хочу! Ты видел, что Берлин сделал с Варшавой? А если и меня, и остальных женщин так...       — Прекрати чепуху молоть! Всё хорошо будет, победим мы, слышишь? Оправимся, отстроимся заново, а там я тебя замуж возьму.       — Честно-честно?       — Да. Может, потом Московского уговорю и общий город устроим на границе. Будет и мой, и твой, как ребёнок наш. Но это потом. Не готов я пока хоть и с сыном, но тебя делить.       — Я люблю тебя...       — Я тоже, Ксюшенька, я тоже.       Луна выходит из-за облаков, и свет её не уступает солнечному. 8.       Переговорный зал, находившийся в подпольном казино, был наполнен городами и больше никем. Люди даже пол страхом смерти не согласились бы находиться в одном помещении с криминальными столицами России.       Во главе импровизированного собрания развалился Ростов-папа. Сильный, мужественный, не чувствующий боли Донской расслаблялся алкоголем — свою единственную Нахичевань он будет любить до скончания веков. Алексей один из всех одет в классический костюм.       Сидящий рядом Екатеринбург упивался дорогим табаком. Самый высокий из присутствующих, он носил только кожу с шипами. Где-то в кармане штанов лежит телефон, на который тщетно пытались дозвониться его друзья. Константин крупно поссорился с ними, потому проводил время с компанией коллег.       Напротив Уральского, закинув нога на ногу, Тверь скучающе оглядывала комнату. Василиса обожала всё вульгарное и пёстрое. Только её муж об этом не знает.       Слева отдыхала Казань. Вернее, чистила пистолет. Короткостриженная надевала на работу джинсы, которые в стране были дефицитом. Тёмные очки сейчас в их квартире разглядывал Нижний Новгород, постепенно понимающий, во что впуталась его любимая.       Напротив неё заливисто смеялся Санкт-Петербург. Скажи кто, что культурная столица будет мешать самые тяжёлые наркотики, его бы на месте закололи шпагой. Думский любил просторные спорт костюмы и фиолетовые тени.       В конце длинного стола по-господски восседал Уфа. Его крашеные в блонд волосы сочетались с круглыми серьгами в ушах. Его наряд — пушистая белая накидка и белый костюм блестели на фоне остальных.       Мало нахального кошачьего взгляда, Агидель по-хозяйски поглаживал Оренбург, что сидела на его ноге. Её переливающееся золотое платье на лямках было результатом смешения цветов её глаз. Такого же цвета ногти добавляли органичности образу.       — Красотка ты, Ксения Ивановна! На моих глазах выросла в принцессу! — все в знак согласия с Алексеем поднимают бокалы с шампанским.       Данис хоть и улыбается, но мехом закрывает голые бёдра девушки.       — И что ты такого в этом обалдуе нашла, дорогая? — Камалия скептично смотрит на травмат. — С Тюменью бы тебя познакомить...       — Успеется, — отвечает Константин, стряхивая пепел. — Лучше ко мне сначала. А то Оренбург уже, наверное, и забыла, как Урал выглядит.       — А я всех к себе зову, — врывается в разговор Питер. — Хочу столицу позлить, что даже башкир нашёл счастье, а он всё какой год вспомнить не может.       — Нет, малыши, ко мне приезжайте, — приглашает Василиса. — Мы же теперь как большая семья. Я, Ксюшенька и Камалия... Посидим, выпьем чуток.       Орьёва согласно мотает головой. Данис вслед за ней.