Вне истины и морали КПСС

      Я, согнувшись крючком, молча елозил ногой туда-сюда, еле раскачиваясь на старой скрипучей качели. В зале уже как час проводился концерт открытия смены, а я тоскливо сидел на пустующей площадке. В номере всё равно не участвовал, какая тогда разница? Из-за концерта отменилась репетиция в ансамбле, что меня очень расстроило. Позади уже была линейка открытия, где мы представили наш первый отряд «Искусствоведы» с горделивым девизом «Искусство мы ведаем, целый мир разведаем», придуманный с вожатыми в первые пять минут. Темой смены была наука, но мы решили немного уйти в сторону творчества, мол, так и для концертов, и для плакатов всяких, и, впрочем, для любого другого мероприятия простора для воображения больше. Там и другие отряды послушали, и флаг лагеря поднимали наши ребята, и кричали все «Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд!», а командного духу во мне всё равно толком не прибавилось. Я вовсе не был тем странным мальчишкой, который вечно держался в стороне и толком ни с кем не общался! Просто поездка в этом году не была для меня такой желанной, как раньше.       Шёл только третий – а полный и вовсе второй – день в лагере, а меня уже все достали. Вожатые глаза мозолили, соотрядники – тем более. Ребята, как и ожидалось, для меня оказались слишком маленькими, и, честно, мне было с ними скучно. Они не глупые, не плохие, не странные, просто они были тринадцати-четырнадцатилетними подростками и мыслили и делали всё, как полагается, на свой возраст, а это не то, что мне было нужно. Я и без того обычно общался с ребятами на год, два, а то и три старше, а тут все на три-четыре младше. Понятное дело мне с непривычки и неинтересно, и досадно, что всё так вышло. Единственный, с кем мне в целом понравилось общаться из наших мальчишек – Лёнька Карасёв – симпатичный безмятежный и совершенно отрешённый от всех паренек. Ходил в очках, ростом высоченный, на вид все метр девяносто, и волосы у него русые, длинные, аж до плеч, почти как у Яна Гиллана. Он, как и я, со связями у родителей, потому приехал сюда в шестнадцать. Лёня постарше, поспокойнее и порассудительнее остальных. Меня это устраивало. С ним было, о чём поболтать. Даже с чистым сердцем можно было поделиться тревогами и переживаниями и знать, что получишь хороший совет. Парень он отнюдь не глупый.       Я всё сидел на этой качели и думал, куда только мама меня в семнадцать отправила в лагерь! Неужто дома бы не смог посидеть? Что мне в таком возрасте здесь делать, по её мнению? Я знал, что она поступила так только из лучших побуждений, пытаясь организовать мне интересные каникулы, потому что, как мама прекрасно знала, экзамены и поступление выжали из меня все силы. Но ведь она даже не посоветовалась со мной, не узнала, нужно ли это мне… Теперь быть частью первого отряда уже было не так захватывающе, как раньше, и былой гордости от кричалки «Первый всегда первый» я уже не испытывал. Да в целом и не положено в таком возрасте в лагерь ездить. Чего только тут забыл? Переросток какой-то. Хотя внешне так точно не скажешь: я всегда был маленьким и к семнадцати смог дорасти только до метра семидесяти четырех. А ещё худой настолько, что рёбра с лёгкостью пересчитать можно, а щёки вопреки этому всё ещё по-детски пухлые. Хотя это неплохо компенсировала моя подтянутость – хождение по различным спортивным секциям с самого детства дало свои плоды. И все равно – от любого четырнадцатилетнего мальчишки ни за что не отличишь.       Вдруг скрипнула соседняя качель, привлекая моё внимание. Кто-то сел рядом. Я говорить ничего не стал и даже взгляд не поднял, чтобы посмотреть, кто это. Только продолжил елозить по песку ногой. Надеялся, незнакомец поймёт, что разговаривать я ни с кем не хочу, и просто уйдёт. Но не тут-то было. Какое-то время мы сидели в неловкой тишине. Я молчал принципиально, ожидая, пока нарушитель моей своеобразной идиллии догадается, что на диалог я идти не намерен, а он просто почему-то. Странный. Сел рядом и ни слова не выдавил. А качелей вокруг полно. Если хотел спокойно подумать о чём-то, мог бы и подальше сесть, а не раздражать своим присутствием где-то под боком.       – Чего тоскуешь один? – послышалось со стороны. Голос мужской, но не грубый, а мягкий и ласковый.       – А тебе какая разница? – ни с того ни с сего вспыхнул я, продолжая упорно разглядывать песок под ногами.       – Ну как? Все ребята первого отряда в актовом зале на концерте. Ты-то почему здесь?       – Захотел и ушёл, – я недовольно фыркнул. – Чего пристал?       – А ты чего злой такой? Я с тобой по-хорошему пытаюсь, – спокойно сказал он, ничуть не разозлившись от моей грубости.       И я тут же в самом деле задумался, а чего это я? Он виноват, что ли, что у меня тоска да кручина? Нет. Пришёл просто по-человечески поговорить, ничего дурного не сказал, а я хамить начал. Некрасиво и совсем не по-пионерски получилось. Хоть я и не пионер уже давно.       – Прости, перегнул, – я виновато поджал губы и наконец поднял на него взгляд.       Что сказать – не знал, но единственное, что мгновенно осознал – это незнакомое лицо невероятно красиво. Как у самой настоящей модели с маминых глянцевых журналов, с плакатов у магазинов. Рядом со мной сидел удивительно привлекательный парень, каких я в жизни ещё никогда не видел. Волосы каштановые, густые, скулы точёные, нос ровный, острый, глаза – азиатские – по-кошачьи хитрые и угольно-чёрные, с пышным веером ресниц. И губы, пухлые, на вид мягкие-мягкие. Красивые. Я не представлял толком, как выглядел в тот момент со стороны, но, возможно, челюсть мою нужно было с пола поднимать. Неужто он из моего отряда, и ему четырнадцать? Странно, что я его не замечал раньше. Как только такого не заметить можно?       – Как тебя зовут, напомни? Я просто всех не успел запомнить ещё.       – Я вожатый, – сказал он. Я то ли удивился, потому что странно, как я мог его не увидеть в толпе – вожатых не так много все-таки, – то ли мысленно согласился, потому что на ровесника первого отряда он явно не выглядел. – У третьего.       – Вожатый?       – Да. Минхо.       – Что у тебя за имя такое? Не русский?       – Кореец наполовину. Но здесь, в Союзе, живу с детства, так что, считай, русский.       – Я тоже, – удивленно сказал я.       – Шутишь?       – Ничуть! – я тут же встрепенулся. – Впервые за всю жизнь корейца встречаю. Вокруг только русские ребята, иногда украинцы, белорусы или кавказцы. Совсем редко казахи. А корейцы! Ничего себе! Я Джисон. Но лучше называй Хан.       – А почему Хан?       – Это моя фамилия.       – И тебе нравится, когда тебя называют по фамилии?       – Тут суть не в этом! Ну вот был у меня одноклассник Белов, мы его все называли Белый. Никогда не звали по имени. Сорокин всегда был Пернатый. А меня все зовут Хан. Можно представить, что я какой-нибудь Ханов, обычный советский пацан, которому тоже дали кличку по фамилии. Ну, и само значение слова хан в русском языке мне нравится – это ж дворянский титул! Так что меня устраивает.       – Хан, значит… Ладно, – кивнул Минхо. – Нет, ну вообще-то это правда совершенно удивительно. Свалился мне на голову тут кореец! Впервые такое.       – Именно! Всю жизнь ни одного корейца вокруг, а тут вдруг в лагерь приехал и на тебе.       – А почему здесь живёшь?       – У меня мать русская. Переехала в Корею по молодости, отца там встретила, закрутилось у них... Потом меня родила, но что-то с батькой не сложилось, и она обратно в Советский Союз вернулась со мной. Мне год был тогда. А я из Кореи-то вообще ничего не помню, язык не знаю. Только кровным родством кореец, а так здешний, конечно.       – У тебя, значит, отца нет? – спросил он и тут же добавил: – Извини, если бестактно.       – Да нормально, мне все равно. Отец у меня есть. Мама через месяц после возвращения в Советский Союз встретила мужчину – Игоря. Они до сих пор вместе. А я ведь маленький был, когда это началось всё, вот и с детства привык к нему. Он мне как настоящий отец. Я его и называю папой.       – Это здорово, что так получилось, – сказал Минхо. А я подумал, что и не поспоришь. Я тоже был рад, что моим отцом стал этот человек. Какой мой настоящий папа, я не знал и от этого совсем не горевал, если честно, потому что точно уверен, что Игорь стал для меня самым хорошим и любящим родителем. А другого, пусть даже и настоящего, мне уже и не нужно. – А как к тебе ребята относятся? Я имею в виду, нет такого, что задирают?       – Да все нормально, – пожал плечами я. – Стараюсь весёлым быть, знаешь, чтобы внимание привлекала натура, а не то, что я чем-то отличаюсь. Хотя, по-моему, всем и без того дела нет. Могут подольше рассматривать, но не больше. Ну кореец и кореец. Мало ли какие есть.       – Это ты молодец. Хороший подход, – улыбнулся Минхо. – У меня по-другому было. Задирали какое-то время. Не знаю, в чем была проблема. Сейчас все относятся хорошо, женщины часто комплименты делают. А что тогда было? Лет, как раз, в четырнадцать особенно сильно.       – А что говорили?       – Да так, по мелочи. То ускоглазый, то чурка.       – И не задевало?       – Да не особо, если честно. Были несерьёзные комплексы, но стал постарше и забыл про весь этот бред.       – Ну, у тебя и не должно быть комплексов.       – Почему? – удивился он.       – Так ты вон красивый какой. Какие тут комплексы? Я человека красивее тебя в жизни не встречал.       – Ну спасибо, – весело хмыкнул Минхо. Но я видел, что ему мои слова явно льстили. И почему-то думать, что эти эмоции вызвал я, было приятно. – А та же Анфиска ваша, например? Я как мимо ни пройду, так все разговоры о ней. Что у девчонок, что у мальчишек. Красивая ведь, правда.       – Это так, она очень красивая – да. Но ты ещё больше, – честно сказал я. Минхо снова легонько улыбнулся.       – Я от Ксюши слышал, что она постарше остальных вроде. Ей пятнадцать, что ли? Наверное, у родителей связи, вот путевки и достают.       – Так мне семнадцать, скоро восемнадцать. Лёньке шестнадцать.       – Да? Ты самый старший в отряде, получается.       – А ты думал, мне, как всем, четырнадцать?       – Если честно, да, – хохотнул Минхо.       – Ладно, мне не привыкать. Редко кто верит, что я не семиклассник или восьмиклассник. А тебе самому сколько?       – Девятнадцать, осенью двадцать будет.       – Молодой для вожатого… – озвучил мысли я. Все наши вожатые не моложе двадцати пяти, а то и за тридцать пять кому. Минхо в сравнении с остальными совсем юный. – Комсомолец?       – Комсомолец, конечно.       – Хороший?       – Да обычный, наверное, – ответил Минхо, небрежно махнув рукой. – Комсомолец и ладно. Ничего сверхъестественного. А ты?       – А я что?       – Тоже комсомолец ведь?       – Конечно. А то, не будь я им, в институт бы не поступил.       Мы просидели так долго. Говорили обо всем подряд. Минхо, оказалось, очень любит обсуждать музыку и разные западные группы. Ещё он прилежный и активный член комсомольской организации, учится в педагогическом, окончил второй курс, а сюда приехал на стажировку, как один из лучших студентов. С детьми ему работать интересно и искренне нравится. Для меня это совершенно изумительно, потому что нескончаемая энергия детей – хоть они мне и нравились – меня только утомляет и раздражает, а Минхо наоборот – заряжает. Наверное, это достойно восхищения. Да и не только это, а вообще всё, что он сказал. Минхо сам по себе – воплощение идеального человека, порядочного гражданина своей страны. Но я чувствовал в нём дух сильного и безрассудного бунтарства, который он в общем-то и не пытался скрыть и который совершенно противоречил его идеальному образу. Это мне, пожалуй, понравилось больше всего. Времени за этой болтовней ни о чём прошло много. И, честно, мне так вовсе не казалось до тех пор, пока Минхо не сказал, что концерт закончится через несколько минут. Сначала я подумал, что это хорошо отыгранная шутка, но стоило взглянуть на его часы, как я с удивлением понял, что вовсе нет. С Минхо время действительно пролетело так легко и незаметно. Мне вдруг стало ужасно стыдно, что сначала я нагрубил ему. А ведь человек он неплохой и в общении очень приятный.       – Минхо, ты это, прости, что я так по-хамски сначала отвечал. Настроение паршивое было, правда. Не держи зла.       – Да ничего. Все мы люди, бывает. Иди уже к отряду, сейчас все выходить будут, – сказал Минхо, поднимаясь с качели. Я встал следом и тут же заметил, что он совсем чуть-чуть выше меня. Но телом явно больше, потому что он неплохо подкачан, а я худой совсем, хотя сам по себе и спортивный, крепкий. – И больше не уходи так авось куда. Ну или хоть кому-нибудь говори, что ушел. Вожатые за тебя ответственность несут. Ты не представляешь, какой это ужас, когда понимаешь, что кого-то не хватает из ребят. И это ладно такие, как ты, оболтусы, а ведь может правда случиться что-то, а мы за это будем отвечать. В общем, думаю, понял?       – Да понял, что уж. Я это изначально знал. Не первый год тут.       – А зачем тогда так делаешь, раз и так все знаешь?       – Дурак потому что. Импульсивный, вот и творю ересь всякую.       – Эх ты, – он помотал головой. – Иди давай. Заодно извинись перед ней, она там уже, небось, с ума сходит. Потом ещё хочу как-нибудь поболтать.       – Почему?       – Что «почему»?       – Ты хочешь ещё поговорить.       – Просто, – он пожал плечами. – Сейчас же хорошо посидели. А я люблю такие простые диалоги, которые легко идут. С тобой легко, вот и хочу ещё о чём-нибудь языком с тобой потрепать.       – Ладно. До встречи.       Я попрощался с Минхо и направился к корпусу с актовым залом. Оттуда уже потихоньку начали выходить ребята. Я опёрся о высокую стройную берёзу неподалёку и стал ждать своих. Сначала выбегали и выпрыгивали младшие отряды. Все шустрые, громкие и весёлые. Голоса у всех нестерпимо звонкие и высокие, мне аж слух резало. Детская энергия из каждого так и плескала, что многие стоять спокойно не могли, а бедные двое вожатых всё их успокоить пытались. Потом стали выходить средние. На фоне маленьких они казались мне совершенно сдержанными, тихими и даже немного унылыми. Среди этой толпы, рядом с, наверное, третьим отрядом я заметил уже вернувшегося к своим ребятам Минхо. Он о чем-то сосредоточенно говорил с другой вожатой. Но я быстро отвел взгляд, когда понял, что начали выходить старшие. И последними среди всех показался первый отряд. Мой взгляд тут же зацепился за рыжую кудрявую макушку Ксении Сергеевны и пошёл к ней, чтобы извиниться и сказать, что я жив, здоров и настоящий идиот, потому что заставил ее волноваться.       – Ксения Сергеевна, – позвал её я, когда оказался совсем близко. Она тут же обернулась, и на её веснушчатом лице отразился такой спектр эмоций, что я вообще не понял, что она испытала. То ли удивительное облегчение, то ли злость, то ли радость.       – Хан! Господи, я уже с ума сошла тут! Ты где был?       – На площадке. Простите, я забыл предупредить.       – С мероприятий нельзя уходить, какое предупредить!       – Простите. Я не подумал. Я с Минхо сидел, всё нормально было.       – В следующий раз не уходи никуда, – строго произнесла она.       А я знал, что Ксения Сергеевна настоящий ангел, и вся эта строгость – всего-навсего её невероятные актерские умения, не больше. Пусть она и ругалась, но на деле ничего серьезного за этим никогда не следовало – злиться долго Ксения Сергеевна не умела. Я у нее уже четвёртый год, потому успел понять, какая она на самом деле мягкая и добрая. Потом она вдруг ненадолго застыла и стала о чем-то раздумывать.       – Ладно, ты старший, – решила она, – уж пусть привилегия будет. Я верю, что ты не дурак, поэтому если куда-то уйдёшь, то обязательно говори, куда именно, и вовремя приходи обратно. Мне тоже от Светланы Юрьевны получить не хочется. Но смотри только! На глаза ей лишний раз не попадайся, когда не на мероприятии.       Светлана Юрьевна – жена директора нашего лагеря, недавно ставшая по должности его заместительницей. Расхаживала она с вечно недовольным лицом, вздёрнутым подбородком и едким, неодобрительным взглядом, часто цеплялась к мелочам и в целом личностью была своеобразной и не самой приятной. А потому как здесь она являлась персоной важной и высокопоставленной, переходить дорогу лишний раз ей никто не смел. Мало ли что ещё. За целую смену из года в год я ее обычно видел всего пару раз, но каждая встреча обязательно становилась неприятной.       – Хорошо. Понимаю и извиняюсь еще раз. Виноват.       – Да всё уже, наслушалась. Иди вставай в строй. Понят и прощен.       Я шустро кивнул и пошёл в строй. Сразу заметил Лёньку, одиноко стоящего в самом конце и безынтересно разглядывающего сосновые макушки. Направился к нему. Лёня сначала меня не замечал. А когда я подошёл совсем близко и стукнул его по плечу, он повернул голову и заулыбался, как только понял, что это я. Мы молча встали в пару самыми последними. Закончился концерт как раз перед ужином, оставалось минут пять от силы. Дежурившая в столовой часть второго отряда уже должна была закончить расставлять тарелки, стаканы и столовые приборы. Вожатая торопливым взглядом пробегалась по тянущейся колонне ребят первого отряда и пересчитывала нас, шепча одними губами «четыре, пять, шесть…» на каждой паре.       – Девятнадцать, двадцать, – пробубнила она последнее. – Все здесь. Первый отряд, идем в столовую! – крикнула Ксения Сергеевна, и строй двинулся к нужному корпусу.       – Где ты всё это время был? – спросил Лёня.       – На площадке.       – А чего с концерта ушёл?       – Да не знаю, скучно стало, – пожал плечами я. Он только улыбнулся и головой помотал. Вроде задорно, а вроде с ноткой презрения, но не сильного и не по-взрослому заумного. Это радовало.       – Своенравный ты, конечно, Хан, – весело фыркнул Лёнька.       – Пожалуй. За это и получаю.       – Сам ведь знаешь, что есть за что.       – Да я и не спорю. Я еще там с Минхо поговорил. На площадке.       – Это ещё кто? Кличка или имя такое?       – Вожатый у третьего. Имя. Он кореец, представляешь. Как я.       Лёнино лицо в удивление вытянулось, и он понимающе кивнул. И больше мы не говорили, пока шли до столовой. А идти нам, стоит отметить, всего полминуты, потому неловким это вовсе не казалось. Ужин прошёл весьма просто, ничего примечательного не случилось. А потом, как полагается: доели, ушли, дежурные убирали за нами тарелки, мы неторопливо брели до корпуса, и оставалось последнее свободное время перед сном. Кто из девчонок выходил на улице где-нибудь поблизости поговорить да посплетничать, кто из мальчишек теннисный стол занимал, а вокруг всегда человек пять соберутся и за этим наблюдают, кто просто в палату уходил, и одиночками разваливался на постели да книжки какие читал. Я это время всегда предпочитал с друзьями проводить за пустой болтовней, но сегодня отчего-то сил не было. Хотелось просто от всех отдохнуть в тишине. Отпросился у второго вожатого – Виктора Павловича – пойти ближе к главным воротам, посидеть возле будки, где мы обычно дежурим, да о своем поразмыслить. Он плечами пожал и махнул рукой со словами «Чтобы в десять в постели лежал».       Я дошёл до будки быстро. Развалился на холодной земле, опёршись спиной о деревянную стену этого крохотного домика, и прикрыл глаза. Мне нравилось порой посидеть в вечернем спокойствии, когда солнце скрылось за верхушками, и шум дневной суеты куда-то исчез, думать о чем-то так долго, что потом, если кто спросит, я бы и не смог ответить, о чём именно размышлял. Люди всегда меня утомляли, потому мне обязательно нужно было время, которое я бы мог провести наедине с собой, чтобы восстановить силы и снова быть простым весельчаком. Здесь самое то. Тишина. Ни наивных и шумных детских разговоров, ни раздражающей ругани вожатых – ничего. Только наш Ленинградский лес, его ласковые голоса и душистый аромат. Я дышал глубоко и со странным упоением. Всё-таки хорошо здесь, как нигде не бывает. А до этого и на маму мысленно ругался, что в лагерь отправила, и соотрядников бранил за дурной нрав в каких-то очевидных вопросах, а в итоге сидел и дураком хвалил родные места. Я знал здесь каждый сантиметр, каждую травинку и веточку как свои пять пальцев, потому что ездил в этот лагерь с семи лет каждый год. И всё это уже близко душе и горячо любимо.       Через некоторое время я услышал, что со стороны ворот приближаются чьи-то тихие неспешные шаги. Сначала подумал – сторож, но тут же понял, что он ходит совсем по-другому: торопливо, жёстко и угрожающе. А тут походка спокойная, лёгкая, плывущая сквозь шелест травы. Я медленно открыл глаза и заметил приближающегося Минхо с сумкой за плечом. Он был не на территории лагеря, а за воротами, и намеревался вот-вот их преодолеть. Минхо меня тоже увидел и приветственно кивнул. Я кивнул в ответ.       – Чего опять сидишь один? – он неторопливо подошёл ко мне.       – Посидеть уже, что ли, нельзя?       – Что у тебя за привычка дурная грубить вечно?       – Да не знаю, вроде раньше не было такого. Извиняй, я не со зла, – поджал губы я.       – Так чего ты тут?       – Одному захотелось побыть.       – Снова?       – Снова. Я периодами устаю от людей, вот хочется иногда посидеть в одиночестве, подумать о своём. А еще природа красивая здесь.       – А, я пойду тогда, не буду мешать, – сказал Минхо и уже собрался уходить. Я хотел было его остановить, потому что внезапно просто появилось желание так сделать, как он вдруг сам остановился и добавил: – Вернись только вовремя в корпус, не засиживайся. И лучше на скамейку сядь, вон стоит. Земля холодная.       – Стой, не уходи, – тут же попросил я, поднимаясь на ноги и отряхивая шорты. – Посиди со мной, если время есть. На скамейке, конечно. Земля-то, сам знаешь, холодная, нельзя на ней сидеть.       – Могу минут пять-десять. А потом идти нужно будет.       – Пять так пять. Посиди просто.       – Хорошо.       Я с довольной улыбкой пошёл за небольшой старенькой деревянной скамеечкой, тухнущей чуть поодаль, у самого ограждения. Она бросалась в глаза мне и раньше, и я все понять не мог, для чего она там простояла все это время. Но мне это было не столь важно, потому что неожиданно она очень пригодилась. Минхо, только увидев, что я пошел к ней, тут же с готовностью предложил помочь, но я отказался. А зачем? Скамейка совсем легкая, сам запросто подниму! А у него ещё и сумка за плечами. Пусть стоит спокойно, не так и нужен помощник. Я махом поднял скамейку и, ухватив её под руку, перенес поближе, почти к самой будке. Поставил так, чтобы смотреть на густой пышный лес, но корпуса краем глаза можно было заметить. Минхо слегка улыбнулся и сразу уселся, а я за ним.       – Так чего хотел? – спросил он, поставив сумку перед собой и умиротворенно глядя куда-то вдаль.       – Я? Да ничего не хотел.       – А зачем предложил посидеть с тобой тогда?       – Просто так, – повернув к нему голову, ответил я. – Поговорить захотелось.       – Я думал, ты от людей отдохнуть хочешь, а не разговаривать с кем-то.       – А вот передумал. С тобой вот почему-то захотелось вдруг. У меня на тебя иммунитет похоже.       – Тоже хорошо, – задорно хмыкнул Минхо.       Я спокойно смотрел на его чёткий профиль и сам особо не понимал, о чём думаю. Просто Минхо красивый. Даже идеальный. И всё, больше ни одной мысли не было. И, честно, я бы наверняка мог так просидеть ещё хоть час и просто разглядывать его.       – Люблю, когда так тихо и спокойно, – сказал вдруг Минхо и тоже посмотрел на меня. – Я же вожатый, должен быть ярким и активным, отряд вести, чтобы у всех такой же настрой был.       – Тебе тяжело быть таким?       – Нет. Я сам по себе такой, так что мне это привычно. Но, знаешь, иногда так хорошо посидеть вечером без постороннего шума. Просто немного побыть тихим.       – Да. Мне тоже нравится, – улыбнулся я. – А куда ты ходил?       – Я… Слушай, давай честно, у нас разница-то всего два года, так что я тебя больше воспринимаю, как ровесника, чем как пионера, за которым я, как вожатый, должен присматривать. Поэтому тебе сказать могу. Ты только никому из ребят не говори, ладно?       – Да без вопросов. Мне-то зачем трепаться?       – А я откуда знаю? Вдруг приспичит. В общем, тут посёлок Тарасовка недалеко, знаешь, наверное. Ну, как недалеко? Километра три.       – Впервые слышу.       – Теперь будешь знать. Мы всеми вожатыми скинулись деньгами, и кто-то один должен был пойти купить чего-нибудь вкусного. Печенья всякого, конфет. Выбрали меня, потому что, мол, ноги самые молодые, – весело хмыкнул Минхо.       – Вместо ужина ходил?       – Да. Если быстро идти, то двадцать минут туда, двадцать обратно и пятнадцать на покупки.       – И почему это так секретно, что ты никому не должен говорить? – скептично спросил я.       – Потому что по идее мы так не должны делать. Но делаем. Сам понимаешь, тут особо ничего того, что нам интересно, не достанешь. А интересного-то много есть.       – И что же вам интересно, помимо конфет и печенья? – мои глаза хитро сузились.       – Да много что. Те же сушки пожевать – и то их тут нет. Ни конфет, ни газировки, ни сладостей – ничего.       – Пф-ф. Я думал, ты сейчас скажешь: водка, проститутки и наркотики… А тут, господи, – сушки!       – Не те интересы? – развеселился Минхо.       – Не-а, меняйте.       – Извините, ваше превосходительство, уже бегу сломя голову заказывать проституток в пионерский лагерь.       – Ну слава богу, встал на путь истинный! И давай поскорее, – я заулыбался. – А если без шуток, я в этом, конечно, ничего такого не вижу, но рассказывать никому не буду, понятное дело. Мне оно не надо.       – Я ещё пол-литровую кружку кваса себе взял на свои деньги. Хочешь?       – А где она?       – В бутылку перелил, чтобы в руке не нести. В сумке лежит.       – Хочу.       Минхо достал почти полную бутылку и протянул мне. Я взял её и с удивлением понял, что она за это время ещё не нагрелась, прохладная совсем, будто только-только налили. Открутил крышку, сделал большой жадный глоток и довольно улыбнулся. Я квас всегда любил. Меня к этому с самого детства приучил папа. Как ни пойдем куда-нибудь гулять всей семьёй, так обязательно остановимся у квасных бочек-прицепов. Он всегда брал большую кружку за шесть копеек, мне – маленькую за три. А мама стояла и нос воротила с недовольной гримасой, потому что она квас терпеть не может. Я вернул Минхо бутылку.       – Спасибо большое.       – Да не за что, – он положил квас обратно в сумку и улыбнулся: – Хочешь, как-нибудь вместе в Тарасовку сходим? Там мороженное вкусное очень. Я в этот раз брать не стал, потому что растаяло бы, а если сразу есть, то нормально.       – А когда? У нас то дежурство, то купание, то мероприятия, то ещё что. Времени-то толком и нет.       – В тихий час можно. Отпрошу тебя у Ксюши и пойдем.       – Давай. Было бы здорово, – оживился я. – Мне так скучно на тихих часах, кошмар. Лежи в кровати да в потолок смотри. Я днём спать не могу, так уж устроен, а Лёня – парень, с которым я неплохо стал общаться – в другом конце палаты. Поговорить даже не с кем.       – Тогда тем более. Ты уже явно тихие часы перерос. Почти совершеннолетний.       – Почему ты вообще это предлагаешь?       – А не знаю. Ты хороший парень. Поговорили там на площадке немного, тут немного, а уже вроде вижу, что мне с тобой и говорить нескучно, ненапряжно, и сам по себе ты достаточно взрослый уже, чтобы я мог смотреть на тебя не как на ребенка. И чего бы не предложить тогда? Может, ещё как заобщаемся.       – Может и так.       Мне почему-то слышать это было так лестно, что я не смог сдержать улыбку. Минхо со мной интересно. Я даже почувствовал некую гордость. Может, я не так умён, успешен и опытен, но если есть люди, которым приятно потратить на меня своё свободное время, то это уже чего-то стоит. Так он еще и предложил сходить с ним за вкусным мороженным вместо мучительного тихого часа! А мороженное я любил очень. Сказка какая-то! И вдруг я подумал, что раз я возможно стану общаться с Минхо, то смена не будет напрасной, и даже обрадовался, что всё-таки поехал. Может, ещё так крепко сдружимся, что даже в городе будем письма друг другу отправлять, кто знает. Или звонить, если у него телефон есть. Я взглянул на Минхо. Он, опёршись на руки, из-под полуприкрытых век как-то совсем пусто смотрел на лес, и, наверное, о чём-то раздумывал. Всё-таки, он невероятно красивый.       Я что-то сказал ему, Минхо глянул на меня, и у нас вновь, точно ручеек, легко потек новый диалог. Еще некоторое время мы разговаривали. И Минхо задержался не на пять и даже не на десять минут. Мы просидели там полчаса и не могли остановиться говорить – столько всего было общего! Как спокойно и хорошо прошли эти полчаса. Мы оба и звонко смеялись, и рассказывали что-то из своей жизни, и шутили, и даже самую малость залезли на философские – с немалой натяжкой – диалоги. Вокруг – шелест листвы, высоченные, мощные сосновые стволы, легкие облака, небесная вышина, лазурная и уже чуть отливающая закатом, и степенно скрывающееся за макушками солнце.       Через время Минхо сказал, что ему все-таки пора идти, смотреть за ребятами, а то другая вожатая, которая осталась одна, наверное, уже устала. Он поблагодарил за хорошую компанию и ушел. Я легонько улыбнулся, еще некоторое время посидел на скамеечке, любуясь пейзажем передо мной, а после все же поднялся и неторопливо направился в сторону своего отряда. По пути встретил Леню, и мы пошли к корпусу вместе.       – Знаешь, странно это все, Лень, – сказал я.       – А что странно-то?       – Да не знаю. Все. Вроде злился на маму, что она меня в лагерь отправила, а вроде, думаю, она ж как лучше хотела. Теперь вот посидел с Минхо поговорил. Хороший он парень. На тебя смотрю: ты тоже хороший, мне с тобой приятно время провести. Вокруг природа, такие пейзажи… Да, рано вставать, ну и что теперь на этом мир клином сошелся? И вот что я тогда страдаю? Нормально ж все. Даже хорошо.       – Я думаю, тебя экзамены и поступление перегрузили. Много стресса, нервы сдают.       – Наверное, так. Надеюсь, эта смена будет хорошей. Чтоб было, что вспомнить. В конце концов, мне ж семнадцать, последняя лагерная смена. Надо ценить, пока есть что.