9. Поход
14 мая 2023 г., 19:40
Примечания:
вот вам глава на 20 страниц приятного прочтения (и все в честь дня рождения моей мамы!!)
Как я и полагал, во второй половине смены дежурство у нашего отряда будет через день, если вообще ни несколько дней подряд. Это была своего рода компенсация того, что в первой половине мы не дежурили вообще. Я бранил человека, который составлял расписание, потому что постоянно тухнуть в будке у каких-нибудь ворот, или чистить картошку на общий обед и ужин, или, того хуже, носиться по столовой, то раскладывая, то убирая за всеми тарелки, где в одной лужа чая, в другой смесь всего, что было на столах, а в третьей чья-то рвота – не самое приятное. Но в лагерной жизни это моя обязанность, от которой никак не отвертишься. Потому с самого утра я вместе с Анфисой сидел в душной будке у главного входа, где был лишь телефон да маленький тёмно-синий диванчик. Почему именно с ней – я ну совсем не понимал. Обычно вожатые, знающие, как в кругу тех, с кем толком не общаешься, тоскливо, ставили всех друзей на дежурство вместе, чтобы наши неприятные взрослые обязанности скрасить хорошей компанией. Я был уверен, что меня поставят с Лёней или с Максимом. На крайний случай – с Олежкой. Однако не оправдались мои ожидания совсем. Чем был обусловлен выбор Ксении Сергеевны и Виктора Павловича, я мог лишь гадать, потому что сидя там, на скрипящем жёстком диванчике, даже не предполагал, о чём мы можем поговорить. Анфиса сидела, изящно закинув одну ногу на другую, и буравила скучающим взглядом свои босоножки. Молчание было неловким. А ведь мы будем здесь до самого вечера с перерывами разве что на приёмы пищи.
– Поговорим? – тихо предложила она, аккуратным пальчиком елозя по шершавому подлокотнику. – А то скука смертная тут сидеть в тишине.
– Я только за. Но о чём?
– Не знаю.
– Расскажи о себе, что ли. Я о тебе вообще ничего не знаю. Увлекаешься, может, чем-нибудь?
– Шью, вяжу. Так вроде ничем больше. Юбку эту, – Анфиса провела ладонью по подолу своей плиссированной юбки в полоску, – сама сшила.
– Сама? – у меня от удивления глаза на лоб полезли. – Ни за что бы не подумал. Выглядит, как покупная. Ты хорошо шьешь.
– Спасибо. Я думаю потом поступать в «Тряпочку».
– Куда-куда?
– Это институт дизайна. А «Тряпочка» – в простонародье.
– И много у тебя одежды, которую ты сама шила?
– Да не сказать. Я не считала, конечно, но мне не кажется, что много. Меньшая часть точно, во всяком случае.
– Интересно, – хмыкнул я.
– Что интересно?
– Не думал, что ты увлекаешься подобным.
– Почему?
– Выглядишь, как человек, для которого это – низкосортные увлечения. Ну знаешь, мол, не царское дело, самой себе что-то шить или вязать.
– Ужас какой, – хихикнула Анфиса, кокетливо покачивая стройной ножкой. – Я кажусь такой манерной?
– Может, у меня странное восприятие, – улыбнулся я. – Ты просто всегда такая… Как сказать? Да не знаю даже, как объяснить, чтобы это не показалось грубым.
– Нет, я думаю, что понимаю, о чём ты. Я люблю красиво одеваться, немного манерничать, выглядеть флиртующей и создавать впечатление, будто я вся такая из себя, королевна. Но сама по себе, наверное, я другая. Проще, чем хочу казаться.
– Значит, ты всё-таки пытаешься создавать такой образ?
– Скорее да, чем нет.
– Вот. Получается, я просто на твой образ и повёлся.
– Получается, – она с улыбкой склонила голову набок, за весь коротенький диалог так и не глянув на меня своими блестящими глазками с пышным веером ресниц.
И стоило мне подумать про веер ресниц, как в мыслях тут же нарисовался образ хитрых пронзительных глаз Минхо с ярким отблеском. И, конечно, длинными тёмными ресницами. Я посмотрел на Анфису, красивую, нежную и чарующую, обрамлённую янтарным светом солнечных лучшей, тянущихся из окошка, её вздёрнутый маленький нос, аккуратные пухлые губы, и понял, что ничего в душе не ёкает, что острый кошачий взгляд и точёное лицо мне всё же будут ближе. И ни курносый, обсыпанный веснушками пятачок Максима, его ясные голубые глазки и тонкие губы, ни аристократичный Лёнин нос с крупной горбинкой, его строгий взгляд и скривившиеся в недовольстве губы-бантики, ни тем более ещё чьи-нибудь черты не вызывали во мне столько всяких чувств, сколько могли вызвать черты Минхо. Я попал. По-настоящему. И хуже просто некуда. В моей голове он волшебный – не иначе.
– А ты чем-то увлекаешься?
– Я? – глупо переспросил я, вынырнув из пучины мыслей, так быстро утянувшей меня за собой. – У меня с этим всё ни пойми как. Вроде увлекаюсь много чем. Да даже не так – я вообще на все руки от скуки. А с другой стороны, если основательно, как ты, например, то, считай, ничем не увлекаюсь. Я так, всего по чуть-чуть.
– А даже если по чуть-чуть?
– Ну, то что ты знаешь – на гитаре играю. Рисую иногда. Совсем редко пишу стихи. То, что читаю и музыку слушаю в учёт не беру – у нас этим может похвастаться каждый второй. В спорте я неплох, но никаких конкретных успехов. Просто хорошая физическая подготовка.
– И правда на все руки. Здорово. А поступил на кого? Тоже из этого что-то?
– Нет, поступил на радиоконструктора, – хохотнул я.
– Почему? Ты же творческий больше.
– Больше-меньше… Там был вопрос не в моей заинтересованности в том или ином направлении, а в том, пойду ли я в армию на два года. Так что меня более чем устроило поступить на радиоконструктора туда, где есть военная кафедра. Хоть и мне это не близко.
– И не жалеешь?
– Грустно немного, но в целом нет. Может, понравится ещё.
– Страшно это всё – выбор профессии. Я вот совсем не думаю, что в таком возрасте себе на всю жизнь готова выбирать род деятельности. Я же, можно сказать, ребёнок ещё. Не совсем, конечно, но и не слишком зрелая для таких решений точно.
– Всегда же можно переучиться.
– А время? Жизнь не бесконечная. А те пять лет, оставленные на какую-то другую специальность, которая тебе вообще не близка, уже не вернуть будет.
– Не вернуть, – согласился я. – А с другой стороны, что поделать? Такая жизнь. Я, на самом деле, тоже подумывал об этом. Даже если отучусь, выпущусь, дальше что? По профессии идти мне не хочется, но и переучиваться желания нет. А даже если бы и было, я вообще не знаю, на кого.
– Вот и я так же. Ничего не понимаю, а уже думать нужно потихоньку. Экзамены близятся, лучше заранее начинать готовиться нормально.
– А ты в какой идёшь?
– В десятый.
– Ну тут правда близятся, – я неловко пождал губы. – В этом году уже сдавать.
– А я о чём. И не нравится мне эта мысль совсем.
Анфиса много расспрашивала меня про экзамены. Боялась и сильно переживала, видимо. У неё это всё это ещё впереди – постоянная зубрёжка, долгие, невыносимые вечера за учебниками, колющее волнение в груди и бессонные ночи. Мне этот страх был понятен и близок, потому что совсем недавно я был на её месте. Мало приятного, если честно. Зато теперь я об экзаменах лишь мельком изредка вспоминал, как о ночном кошмаре, оставшемся где-то там, позади, свободно мог дышать полной грудью, ни о чём не переживая. Всё моё «свободно дышать», конечно, ненадолго – до первой сессии, однако и она пока не слишком близко. Главное, сейчас у меня не билеты, стопка конспектов и учеников перед глазами, а лето, лагерь и июльский зной. И дополнением ко всему, получается, первая любовь.
В итоге с Анфисой мы зацепились языками и проговорили долго. Я внимательно слушал, мелко кивал и сам что-то рассказывал. Вся её неестественная жеманность ушла, остались лишь лёгкие нотки обаяния и настоящего шарма, отчего она сразу сделалась в моих глазах очень приятной. Фоном на улице радостно щебетали птицы, голосисто кричали дети с площадки и что-то себе под нос тарахтел охранник, сидящий на скамейке неподалёку. Анфиса много рассказала о себе, и я нашёл в ней вполне интересного собеседника. Теперь красивая оболочка, ранее ничего не значившая, начала расцветать и казаться живой после того, как мне открылся внутренний мир, спрятанный за ней. Взгляд стал цепляться за аккуратно колышущиеся от любого наклона головы локоны, тихонько постукивающий по колену длинный пальчик, покачивающуюся тонкую золотую серёжку в ухе. Она и впрямь красивая. Но Минхо, конечно, не ровня. Мы с Анфисой за беседой вспоминали и об учёбе, постоянном волнении и своих целях, и о лагерной жизни, впечатлениях, знакомствах, о друзьях из города, любимом мороженном, лучшей книге из школьной программы, цветах и вредных привычках. И, кажется, о чём-то ещё, но сказать уже трудно – забывалось. Слишком уж много тем перебрали. Так мы просидели, пока за нами не пришли, чтобы позвать на обед.
– Ну как дежурство с Анфисой? – спросил меня Максим в столовой, помешивая рассольник уже вторую минуту, и будто специально помешивая медленно и с надоедливым кряхтящим скрипом о цветастую тарелку.
– Да нормально, – с ноткой сомнения ответил я. – А чего интересуешься?
– Ну как… Я думал, вдруг у вас там случилось что-нибудь… – он ненадолго замешкался и сказал в итоге: – Что-нибудь, в общем.
– Что-нибудь – что?
– Догадайся сам. Я не хочу это озвучивать.
– Я не понимаю…
– Да думал он, поцеловались вы или нет, – подал голос Лёня.
– С чего бы вдруг? – удивился я. В груди неприятно кольнуло. Не нравился мне такой расклад.
– Потому что ты нравишься ей. Максим думал, может, там у вас какие-нибудь шуры-муры были, – Лёня шумно отхлебнул из кружки и тут же недовольно цыкнул, отставив её в сторону. – Чай пересластили. Приторный какой.
– Подожди с чаем, кому я нравлюсь? Анфисе, что ли? – я выпучил глаза. – Да ты шутишь?
– Больно надо, – фыркнул Лёня. – Она ж тебя даже на белый танец приглашала. Весь отряд знает о том, что ты ей нравишься. И весь второй тоже. Красавица влюбилась в самого старшего мальчика. Какая ирония.
– Мы думали, и ты знаешь.
– Не знал…
– У тебя просто глаза, видимо, не там, где нужно, выросли, – сказал Леня. – О ком-то другом думаешь, вот и не видишь ничего вокруг.
– О ком хочу, о том и думаю. Ты вообще сиди дальше со своей Полей, и не надо мне тут, – фыркнул я.
– Не кипятись.
– Не кипячусь я. Просто не ожидал. Как я это мог заметить?
– Говорю же, смотрел бы, как полагается людям, увидел бы давно. Но твои глаза, кажется, куда-то в другую сторону смотрят. На кого, интересно?
– Ни на кого они не смотрят! – порозовев, сразу запротестовал я.
– Как угодно, – ответил Лёня, и его губы расползлись в коварной ухмылке. Неужто Лёня догадывается о чём-то? От мысли, что он может всё знать, резко стало не по себе. Это уж явно не то, чем мне хочется поделиться.
Максим наконец отставил несчастный суп, который тут же заплескался о золотистые бортики тарелки, и скрип прекратился. Я задумчиво смотрел на узорчатую светлую скатерть и машинально по несколько штук отправлял в рот масляные макароны. Вокруг шмелиным роем гудели разговоры, звонко лязгали вилки и ложки. С шумом работали вентиляторы, стоявшие на кухни и рядом со столом администрации лагеря. О плитку шаркала обувь, когда ходили работники. А у меня мысли не здесь, все о другом. Ну как это, думалось мне, Анфисе нравлюсь я? Не то чтобы я в это не верил, потому что она такая красивая, и все по ней с ума сходили. Да просто ничего из того, что могло меня натолкнуть на такую мысль, никогда не оставалось замеченным. Мне всегда казалось, что она ко мне весьма равнодушна. А может, Лёня прав, и я попросту очень невнимателен. Всё-таки не особо она меня интересовала, чтобы замечать каждый её мимолётный взгляд. Я многое в этой ситуации не понимал и ответы найти не мог. Чувствовал себя странно, будто узнал то, что не должен был. И вообще, чересчур много информации о всяческих отношениях навалилось на меня в последнее время. Сначала узнал о Лёне и Поле, после – о себе и о моих нестандартных предпочтениях, теперь – об Анфисе. Мозг закипал, и, честно, хотелось от этого немного отдалиться.
Когда мы закончили есть, я сразу пошёл в корпус за карандашом и книгой Оруэлла, которую брал с собой с идеей периодически, раз в несколько дней открывать вечерами. Правда, так ни разу за смену к ней и не притронулся. Всё времени не находил. Зато теперь она внезапно очень пригодилась. Я был несказанно рад, что взял её, потому что решил, что лучше всё оставшееся время дежурства буду читать. После такого известия говорить с Анфисой мне будет неловко. Странное ощущение возникает. Я знал, что из раза в раз буду возвращаться к этой мысли, и захотел отвлечься на чтение, нырнуть в тот мир, где живут персонажи, и окунуться в их историю, а не докучать себе же грузными мыслями о чужих чувствах.
Мы сидели в будке уже пару часов. Я, согнувшись крючком и забросив ступни прямо в грязных кедах на выступ маленького окошка, и Анфиса, всё так же изящно закинув ногу на ногу. Хоть дверь была открыта нараспашку, стояла жуткая духота, отчего с меня пот тёк ручьём, и лицо невыносимо пылало. Солнце жарило нещадно. В тишине сухо шуршали страницы, и изредка скрипел карандаш, когда я, отыскав его на диване, что-то подчёркивал и помечал – была у меня такая привычка. Пальцы то и дело аккуратно переворачивали тонкие книжные листы, а глаза с интересом шустро бегали по тексту. Сюжет меня затянул быстро, однако тяжести реалий Оруэлловских антиутопий это не отменяло. В голове торопливо крутились шестерёнки, и я чувствовал, как произведение мало-помалу загружает голову. Но было, правда, нечто по-своему приятное в остром ощущении мыслительного процесса и анализа прочитанного. Губы непроизвольно сжались в тонкую линию. Карандашом я ритмично отбивал что-то о край твёрдой обложки, как вдруг послышался звонкий стук о стекло. Я с интересом вытянул голову.
– Хан, ты здесь? – спросил знакомый голос, и в проёме показалась голова Минхо.
– Здесь, – отозвался я и тут же захлопнул книгу.
– Выйди поговорить.
– Иду, – ответил я, вразвалку поднялся с дивана, оставил на нём книгу и вышел из душной будки. Тело тонкой вуалью окутала приятная прохлада. – Чего ты хотел?
– Предложение есть интересное, – уголки губ Минхо коварно поползли вверх. Я заинтересованно чуть склонил голову. – У меня завтра второй за смену выходной, и я подумал, что очень хочу отвлечься от этой вечной детской трели и здешней суматохи и сходить в небольшой поход. Отряды же ходят, поэтому можно найти всё, что может понадобиться – палатки, рюкзаки, спальные мешки и прочее. Вот пришёл предложить составить мне компанию.
– А ты хочешь в лес уйти? Далеко?
– Не очень далеко, но уйти естественно хочу. Не на территории ж лагеря поход устраивать.
– И то верно, – задорно хмыкнул я. – Да я только рад буду. Твоё дело Ксюше всё объяснить.
– Объясню, это не проблема. В общем, ты согласен?
– Да.
– Хорошо. Тогда я тебе вечером скажу, что взять нужно, и походный рюкзак занесу. Пойдём сразу после завтрака. Там успеем обустроиться, еды отварим, может, прогуляться глубже в лес сходим или до речки доползём, а там и искупаться можно.
– Это звучит очень заманчиво.
– Ещё бы. Ну, я пойду тогда. А ты дежурь.
И Минхо ушёл. А я остался в томительном ожидании следующего дня. Понял, что пропущу репетицию с ансамблем и лапту, но решил, что это не является равносильным. Вернулся в будку, вновь взялся за книгу, да только читать уже не получалось. Глаза бегали по строчкам, а вся суть текста проходила мимо. Мои мысли были там, в завтрашнем дне, в лесу, где стоял зябкий поздний вечер, алыми языками пламени горел костёр, а рядом грелись мы, сидя близко-близко. Я представил Минхо в его ветровке, легонько улыбающегося, уставшего, пахнущего не только знакомым мне нежным одеколоном, но и природой: землёй, речкой, хвоей леса, – представил, как отблески огня будут трепыхаться на его точёном лице, только подчёркивая остроту и строгость изящных черт, как фоном будет звучать треск костра и стрекотание сверчков, как мы будем разговаривать в этой особенной, откровенной атмосфере вечера, когда мысли идут как-то иначе, нежели днём, и хочется обо всём, что только есть на душе, без устали говорить-говорить-говорить… Я готов был уйти в эти размышления с головой. И, кажется, ушёл.
-
Вечером Минхо приволок мне громадный походный рюкзак. Я выпросил у Олежки гитару на сутки, собрал всё, что Минхо велел, и оставил рюкзак у кровати. Уже в двенадцать часов следующего дня мы, увешанные нужными вещами, переступили порог территории лагеря и, шагая по тропинке, отправились в лес. Шли бок о бок медленно, потому что торопиться было попросту некуда. Солнце пекло совсем не милосердно. Всё вокруг утопало в тепле и янтарных лучах, пробивающихся сквозь пышные хвойные кроны и рассыпающихся золотой пылью. Потихоньку от нас отдалялся гудящий шум, весёлый детский визг. Оставалась птичья голосистая трель, шепчущий шорох травы и мелодия лёгкого, лениво тянущегося ветра. Я щурился и смотрел себе под ноги, на изношенные, пыльные от песка кеды с маленькими трещинами на сгибах по бокам. Поглядывал на Минхо. Его красота меня сводила с ума. Я мог утонуть в ней, потеряться в моменте, когда просто смотрел, и прослушать всё, о чём мне говорил человек. Такое уже было однажды, когда мы с Олежкой обсуждали наш номер с ансамблем, сидя в беседке, а неподалёку мельтешил Минхо, который невольно перетянул всё внимание на себя. И ведь это случилось ещё до того, как я понял, насколько он мне нравится! Потом перед Олежкой мне было ужасно стыдно, а ему пришлось повторять всё, что он успел сказать. – А как ты завтра собираешься успеть к подъёму? – спросил я. – Выходной только сегодня, а завтра ты в восемь утра уже должен будешь ходить по палатам и проверять, все ли проснулись. Нам придётся вставать в пять, чтобы вернуться вовремя? – Нет. Я обсуждал это с Галей и договорился, что с утра она одна с мелкими будет. Мы можем спокойно встать, чем-нибудь лёгким, что не нужно долго готовить, позавтракать и в нормальном темпе идти обратно. А там как вернёмся, я уже начну обычный день вожатого. – Во сколько встанем? – Заведу будильник часов на семь утра. – У тебя будильник с собой? – ошеломлённо поинтересовался я. – А как же? Мы иначе до обеда продрыхнем. – Это верно, – улыбнулся я. – На природе и спится хорошо, и естся, и гуляется. Жизнь цветёт по-настоящему. – Здесь ещё жара не так ощущается, как в лагере. Нет этого постоянного желания в душ сходить, потому что весь будто сиропом облитый. Так легче намного. И тени много, и понаставленных рядом друг с дружкой каменных прогревшихся зданий нет. Хорошо в лесу. – На территории ведь тоже есть небольшой кусочек леса. – Есть, но, чего стоит эта отрубленная от всего массива частичка? Согласись, вообще ж не то. – Не то, конечно, – кивнул я. – Я вот подумал, кстати… Я ведь столько лет езжу в этот лагерь, а вокруг ничего толком не знаю. Только дорогу до речки и до походной поляны строго от главных ворот. Если бы мы с тобой не познакомились, я бы даже в Тарасовку не сходил. Так что сейчас мне всё очень нравится. Тем более лес тут красивый безумно. Хоть каждый день гуляй. – Да я бы, если честно, и не прочь каждый день выходить так погулять. Когда в город вернусь, этого будет не хватать. Там учёба, работа и каменные джунгли вокруг. Уже не до беззаботного скитания абы куда по лесу, и сразу тосковать по такому начинаешь, потому что возможности нет. – Если вдруг захочется компании для прогулок, можешь звать. Я всегда только за. – А тебе самому-то хочется? – Почему нет? Меня всё устраивает более чем. И компания хорошая, и место... живое, что ли? Я чувствую себя здесь таким заряженным… В общем, только приятные ощущения. – Я запомню, – хмыкнул Минхо. – Сходим. На каком-нибудь тихом часу, когда у меня дел особо не будет. – А сейчас мы куда идём вообще? – Тут место есть недалёко хорошее. Я, когда на первой смене был в походе с ребятами, уходил несколько раз прогуляться по округе и нашёл красивую поляну, где, наверное, устраивались походы раньше. Даже огороженная камнями ямка для костра и брус а-ля скамейка остались. – А почему сейчас туда не ходят? – Думаю, потому что далековато от лагеря. А нам как раз. Пройдёмся побольше – не убудем. Наоборот даже. – Ага. Чего нам? Не настолько хилые уж, чтобы лишние метры пройти. – Там километра два примерно, но разве это много? – Вообще ерунда! Путь оказался чуть сложнее, чем я полагал, из-за увесистых рюкзаков за спиной. Когда мы прошли мимо знакомой мне поляны, где обычно были наши отрядные походы, ноги уже устали, ощутимо покалывали, ворчливой болью ныла спина, и неприятно гудели ступни. Однако не оставлять же всё прямо посреди дороги и идти с ничем? Потому я, собрав волю в кулак, стойко шёл дальше. Несколько раз мы останавливались, вода вытаскивалась из забитого рюкзака, отпивалась жадно и помногу нами обоими. Тёплые пальцы оставляли влажный след на стекле. Лёгкий ветер, обнимавший со всех сторон, успокаивал и немного расслаблял, пока я стоял на месте. А когда бутылка оказывалась у Минхо, внезапно мной были замечены витиевато стекающие по его рукам и шее капли, очерчивающие вены и то и дело смещавшийся вверх-вниз кадык. От такой картины в глазах мутнело, словно от ненасытно выкуренной впопыхах сигареты, и грудь сдавливало что-то трепещущее. Но я это забивал поглубже в себя, старался не заострять внимание, иначе мысли в голове появлюсь ну совсем дурацкие, жужжали громко и надоедливо, как назойливые мухи. После, вода запихивалась обратно, и мы отправлялись дальше в недолгий, но весьма утомительный путь. Вскоре в поле зрения показалась та самая поляна, о которой говорил Минхо. Дойдя, я замер и стал оглядываться. Совсем рядом поляной, немного левее, маячили устлавшие землю кусты ароматной, крупной, зрелой черники. Тут же захотелось насобирать её в охапку и объесться до отвала. «Позже, – сразу подумалось мне, – мы обязательно так поступим». В глаза бросилась выжженная огнём трава, очерченная окружностью из грузных землистых булыжников. Перед ней – громадный, с чуть подпиленными углами брус, потемневший по краям от влаги. И хоть солнечные лучи упорно пробивались сквозь густые кроны, над нами нависал плотный растительный купол, и поляна всё равно оставалась затенённой, а оттого не так сильно прогретой. Минхо с усталым вздохом снял рюкзак, бросил его на траву, рядом с ним заодно оставил платку и уселся на брус. Я, недолго думая, последовал его примеру избавился от всех вещей и с облегчением опустился рядом. Тыльной стороной ладони утёр пот со лба. Оказалось, ничего не стоящий лишний километр обретает совершенно иное значение, когда за спиной тяжеленный груз. В итоге с четверть часа мы просидели, чтобы отдохнуть. Затем, решив сразу сделать всё, что было нужно, чтобы потом не беспокоиться лишний раз, принялись собирать палатку. Достали её и все нужные приспособления из специальной сумки, которую нёс Минхо. С усилием за пару минут ползания на корточках вогнали в притоптанную глинистую землю острые деревянные колышки, расставив их по периметру. На колышки туго закрепили крепкие толстые нитки. Когда мы резко поднялись, у обоих тут же гулко захрустели колени. Мы начали скреплять простенький каркас, состоящий из не очень длинных металлических палок. Запихнули его в палатку, которая теперь, обретя скелет, перестала быть бесформенным мешком. Натянули тканевые крылья. Охровый брезент податливо разгладился, и пред нами предстал маленький домик для двух человек. Несмотря на то, что в сборке палатки как таковых сложностей не было, утомились мы оба невыносимо. Зато, довольные проделанной работой, тут же снова уселись на брус и жадно стали пить воду из бутыли, вытащенной из рюкзака. За временем никто не следил, однако мне казалось, прошло немало до того момента, когда мы наконец пришли в себя и почувствовали силы. – Мы как деды какие-то, кошмар, – хохотнул Минхо. – Дошли – сели отдохнуть, палатку собрали – опять сели отдохнуть. – Да кто ж знал, что с этими рюкзаками дойти до сюда так тяжело будет! А палатку собрать тоже дело такое… Попрыгаешь десять минут, чтобы все колышки хорошо закрепить, и сразу ощущается. Я считаю, вполне себе достойная причина, чтобы посидеть пару минут после. – Да уж не пару. – Ну и ладно. Нам некуда торопиться. – Некуда, но я думаю, что уже оклемался. А ты? – Я тоже. А что? – Хотел предложить пройтись по лесу. – Давай черники сначала наберём. Вон какая красивая, а мы не едим, – я кивнул в сторону пышных кусов. – Это можно. А потом дальше в лес. – Ещё дальше? – с сомнением спросил я. – А не потеряемся ли? – Нет. Там тропинка не прерывается. С неё сворачивать не будем, и нормально. – Пойдём тогда. Но сначала черника. Мы поднялись с бруса и направились к мелким кустам. Я вспомнил, как уже однажды собирал чернику для Минхо, еще ничего о себе не понимая, но точно зная, что сделать это был готов лишь для него, и улыбнулся этой мысли. С кряхтением опустился на корточки и торопливо начал собирать чернику в ладонь. Сочные крупные ягоды тут же стали пачкать руки фиолетовым соком. Сладкий нежный аромат застыл в носу и кружился, казалось, повсюду вокруг. Во рту от аппетитного запаха скапливалась слюна. Минхо меня остановил, сказал, что лучше сходит за кружкой, и мы наберём чернику туда, чтобы совсем не перемазаться. Так мы и сделали. Скрючившись, ползали у кустов и попутно, между несколькими собранными ягодами, отправляли по одной-две в рот. Пока были заняты, много обо всяком весело говорили, хохотали, а птицы над нами, будто зная, о чём ведётся незатейливый диалог, в тон заливисто пели. На душе у меня горел жаркий июль. Пылающий, яркий и счастливый. Было просто и хорошо. В итоге в кружку сгреблось столько, сколько туда помещалось и даже чуть больше – с пузатой и очень хлипкой горочкой, норовящей вот-вот рассыпаться. Закончив, мы мелко улыбнулись друг другу, по-детски довольствуясь добытым перекусом, и стали есть. На языке таяла знакомая лёгкая сладость, отдающая какой-то больно родной ребяческой беззаботностью, а в испачканных руках с особым торжеством держалась наполненная черникой доверху кружка. Прямо с ней мы направились дальше по тропинке в лес – гулять. Над головами ярко сияла небесная голубизна. В спокойном темпе мы брели между валунами, поросшими зелёным ковром мха, коренастыми соснами, оплетёнными узором грубой коры, и редкими кучерявыми берёзками-красавицами. Пейзаж леса завораживал. Казалось, я мог часами просто ходить и любоваться. Мне не нужно было больше ничего. Может, только Минхо рядышком, но это было и так. Он, то и дело потягиваясь к кружке, жевал чернику и рассказывал о своих бунтарских школьных годах и постоянных прогулах уроков физики, которые он терпеть не мог. Мол, сердце ни к самому предмету, ни тем более к деспотичному и очень уж требовательному учителю совсем не лежало. Я слушал и часто смеялся, потому что за каждым его «прогулял» обязательно следовала история, в которой он от кого-нибудь да получал нагоняй. И ничего его всё равно не учило. Минхо смело из раза в раз наступал на те же грабли, потому что, по его словам, ему чудилось, будто это куда приятнее физики. Я следом рассказывал о своих школьных непослушаниях. И рассказать мне нашлось о чём. Настроение было лучше некуда. Хотелось творить ерунду, петь, много смеяться и главное – до ужаса хотелось зацеловать Минхо. Всего. Его красивые жилистые руки, стройную шею, острый нос, лоб, щёки, мускулистые плечи, ключицы, веки и обязательно пухлые, невольно притягивающие взгляд губы, часто растягивающиеся в весёлой улыбке. Мне внезапно стало так понятно это банальное желание влюблённых людей целовать объект воздыхания, что глупая идея последовать порыву съедала изнутри. Но я знал, что он не поймёт. Настрой, стоит сказать, это вовсе не портило. Может, даже добавляло своеобразную изюминку, которая раньше была мне так чужда. Ведь я влюблён впервые. Весь вихрь эмоций, чувств, ощущений и желаний был для меня новым и незнакомым. Конечно, не раз я слыхал всякое от друзей и знакомых, читал об этом в книгах и слушал истории мамы из её молодости, но чего стоят простые знания, когда вдруг во мне влюблённость расцвела крупными, пышными, благоухающими цветами, и появилась возможность понять, какого это, самому. Однако, как всё-таки странно ситуация сложилась, что я стал смотреть на своего друга так, что в голове крутились такие мысли, какие озвучить никому нельзя, потому что об этом даже думать не принято, не то что говорить! – Ты вот веришь в астрологию? – спросил я, дожёвывая оставшуюся чернику. – Не особо. Я мало что об этом знаю, но, если говорить, например, о знаках зодиака, то не слишком. А ты веришь? – Тоже пятьдесят на пятьдесят. Мне кажется, что это не так работает. Ну то есть не от месяца рождения зависят черты характера, расположенность к каким-то людям… Если считается, что у меня плохая совместимость с каким-нибудь знаком, а это мой близкий друг, то как понимать тогда? Но при этом я часто замечаю, что есть немало совпадений со мной в разных характеристиках. И вроде бред, а вроде… Не знаю, в общем. – А ты где эти характеристики читаешь? – В журналах маминых, – хохотнул я. – Там и гороскопы на неделю всякие, и описания бывают. – Частенько берёшь посмотреть? – с коварной улыбкой спросил Минхо. – Не слишком, но временами так приспичит, что сижу и могу часами с этим проторчать. Вот писали в каком-то выпуске, что девы к музыке неровно дышат, нередко наделены хорошим слухом и тонким вкусом. И я подумал, что это прямо очень похоже на меня. Я на гитаре играю и сам по себе ценитель хорошей музыки и очень избирателен в том, что слушаю, хотя другим играть что угодно могу – мне дела нет. – А ты дева? – Ну да. А ты что думал? – Да я не то чтобы думал. Просто отчего-то удивился, – Минхо простодушно пожал плечами. – Ещё вот писали, что девы очень чувствительны к агрессии и избегают импульсивных людей. И тоже правда! Я, конечно, могу со всякими общаться, но мне очень тяжело иметь какие-то близкие отношения с тем, кто чересчур эмоционален в негативных эмоциях. Я сам порой расшатываюсь, правда, но это редко. А так мне проще сходиться с теми, кто поспокойнее и уравновешеннее. – Похоже, на самом деле. – Думаешь? – Вполне, – кивнул Минхо. – Ты будто больше тянешься к таким людям, каких описал. Да и с музыкой тоже попали. Но не было мыслей, что это простые совпадения? – Были, естественно. – Просто, если бы я этим занимался, и толком не разбирался, то делал бы так: смотрел на своё окружение, подмечал что-то общее и достаточно широкое, что многим подойдёт. Вот про то, о чём ты сказал – в мире всё-таки немало тех, кто любит музыку и спокойных людей. Это всё приписал бы одному знаку, и, когда другие видят такие совпадения, всегда мысль появляется, мол, о, похоже, а если мимо, то просто думают, что в этот раз не твоё. Так и работает. Попали – ничего себе, правда про меня, не попали – значит, просто другой раз. – Ну, наверное, этим всё же занимаются люди более близкие к астрологии, но тем не менее знаки зодиака так или иначе остаются слишком большой группой, чтобы давать что-то более точное. Я думаю, это просто своеобразное развлечение. Нет, скажи же, интересно иногда послушать что-то такое про себя? – Интересно. – Ну вот! На этом они и выезжают. Многим нравится всякие совместимости почитать. А не подойдёт, так можно просто отмахнуться, потому что это всего-навсего знаки зодиака. – А у нас какая совместимость? – У нас? – озадачился я. – А ты кто? – Скорпион – Скорпион? – мои брови невольно поднимаются. – Вроде со скорпионами у меня хорошая совместимость, но я точно не помню. Кажется, хорошая, – сказал я, ехидно улыбнулся и добавил: – И как, удовлетворяет тебя такой ответ? – Абсолютно. Сила знаков зодиака, – Минхо величественно поднял в воздух кулак, и я рассмеялся. Так за разговорами мы проходили по лесу несколько часов. Никакой неловкости, скованности и отчуждённости. Только ласково греющее тепло. И вовсе не от жаркого солнца. С нами вместе привычно болтали деревья, бурчали себе под нос, будто секретничая, шурша зеленью листвы, болтали птицы, смеялись звучным щебетанием, резво тарахтя без умолку, болтал ветер, веял дуновением такой нужной свежести и тоже негромко игриво о чём-то шептал. Лучи сверкали на лице Минхо. Он часто морщился или и вовсе шёл, упорно глядя себе под ноги. А я безотрывно смотрел на него. Красивый и очень близкий. Близкий и сердцу, и, как бы смешно ни было, телу – вот он, совсем рядышком, только руку протяни. И руку протянуть действительно хотелось. Пальцами надёжно обхватить его ладонь, подержать, ощутить так плотно и крепко чуть влажную кожу, горячую и живую. Мы прошли около пяти километров в одну сторону и решили вернуться, пройдя так ещё пять километров по дороге обратно. – Давай на речку ещё сходим? – предложил я, когда мы подходили к нашей поляне. – Я гитару возьму, поиграю немного. Представляешь, там сейчас ветерок приятный, мы будем сидеть тихонечко, я сыграю что-нибудь спокойное. Можем ещё бутерброды взять. Перекусим. А то я уже проголодался, черники не хватило. – Ну ты змей искуситель. Пойдём, как тут отказаться? – Отлично, – я просиял улыбкой. – Потом, когда вернёмся, нужно приготовить что-нибудь нормальное поесть. Пора уже. – Как раз аппетит получше нагуляем. Бутербродами перебьём немного, а потом снова нагуляем. – Да тут и так уже нагуляли, что бутербродов не хватит, чтобы перебить. Мы оставили кружку из-под давно доеденной черники, Минхо в охапку взял заранее заготовленные для какого-нибудь перекуса бутерброды, а я лихо повесил на плечи гитару. Не прошло и пятнадцати минут, как мы уже оказались у речки. До неё, благо, путь лежал совсем короткий и тоже по тропинке, правда, более узкой и поросшей. Пока я спускался вниз, к песчаному берегу и сверкающей воде, по спине глухо постукивала при каждом шаге гитара. В ушах звенел тянущийся от реки прохладный, освежающий ветер. Повеяло запахом терпкой сырости. Я остановился, только когда вода коснулась кончика грязных кед, замер ненадолго, стал неловко озираться по сторонам, будто бываю в этой местности впервые, и ощутил в груди нечто, что, наверное, и называют счастьем. Захотелось раскинуть руки в стороны, закружиться, упасть… Но так я делать не стал – уж больно твёрды для падения песок и торчащие корни. Минхо подошёл ко мне близко-близко, что наши плечи плотно касались друг друга, но ни я, ни он не думали отодвигаться. Было просто приятно. – Где мы сядем? – подал голос я. – Тут нет скамеечек. – Просто на какой-нибудь выпирающий на склоне корень. Как обычно на речке. – Давай. Мы развернулись, чуть поднялись по склону и сели на толстый сосновый корень. Я снял гитару с плеч. Скрипнула расстёгивающаяся молния. Из тёмного кожаного чехла показался жёлтый инструмент, поблёскивающий лаковым покрытием в потихоньку опускающихся лучах. Руки перехватили гитару поудобнее, уложили боком корпуса на ноги, пальцы с готовностью оказались около струн. На мгновение помедлил. Минхо с интересом смотрел на меня из-под полуприкрытых век с еле заметной лукавой улыбкой. – Какие-нибудь запросы? – Дай подумать, – ответил Минхо, и на минуту его лицом овладела серьёзность. Затем он неуверенно отозвался: – Я вот думаю о некоторых, но не знаю, какие песни ты можешь сыграть. Что ты сможешь? – Ну, уж загнул. Я столько всего учил, что и не вспомню. Ты лучше предложи, а я уже и скажу, смогу или нет. – «House of the rising sun» знаешь? – Я люблю, как хорошо ты попадаешь в те песни, которые я разучивал, – улыбнулся я. – Знаю. – Идеально. Она очень подходит моменту. – Да? – я глянул на него с интересом, находя нужный аккорд на ощупь. – Сам услышишь сейчас. Я хмыкнул себе под нос и на пробу провёл рукой по жёстким металлическим струнам. Настроена хорошо. Подушечки пальцев зажали аккорд, и я начал играть. Сначала несмело – первая песня всегда отчего-то особенно волнительная, даже если я хорошо знал, что смогу, – но с каждой секундой мелодия крепла и становилась увереннее. Ощущение того, что мои руки так легко и с удовольствием творили, было несравнимо ни с чем. Музыкальное волшебство, которое, подумать только, создавал я сам. С губ слетели первые слова. Потекли тихим ручейком. Я мельком глянул на Минхо, и сердце застучало бешено от его внимательного, мягкого взгляда. В груди всё по-соловьиному запело вместе со мной. Я с чувством прикрыл глаза. Брови невольно эмоционально изогнулись, образуя хмурую складку между ними. Голос взял высокое, протяжное: «And it's been the ruin of many a poor boy», – и я удивился, как звонко и чисто получилось. Эта песня отдавала теплом и чем-то очень светлым, надёжным, несмотря на грустный и отчаянный текст. Я любил её невозможно. Голова опустилась в чувственном порыве. Чувствовалась, как щекотала лоб спадающая чёлка. Но ничуть не мешала и не отвлекала. Единственное, что осталось важным в эту минуту – бегающие по струнам пальцы и чужой пытливый взгляд. Больше ничего. Я наслаждался, впитывал в себя каждую ноту и пропускал через душу насквозь историю несчастного парня. Тем не менее, сам ничуть не грустил. Ощущал тоскливую романтику, но как же сам был счастлив от всего происходящего: от легкого покалывания подушечек пальцев, от напряжения голосовых связок и от компании Минхо, который слушал так, словно ничего красивее в жизни не слышал. – Well, I got one foot on the platform, The other foot on the train. I'm goin' back to New Orleans To wear that ball and chain. Я пел с трепетом. С такой искренностью, будто рассказывал о своей трагичной судьбе. Река тихо плескалась чуть поодаль, ласково подпевала мне. И ни одной души вокруг. Только мы. Ни одного нарушителя этой идиллии. Так хорошо… И когда прозвенела последняя строчка, я закончил не как привык обычно – глухим хлопком о корпус, а, проникнувшись моментом, дал последним нотам дозвучать и затихнуть самим. А после тут же подняв голову на Минхо, ожидая его оценки. Он же молча смотрел на меня пару секунд и улыбался. – Ну как тебе? – сам взволнованно спросил я. – Который раз удивляюсь, какой ты талантливый, и не знаю, что сказать. Я готов тебя слушать вечно. – А я готов вечно играть тебе. – Как удачно мы нашли друг друга, – хмыкнул Минхо. – Никогда не думал связать с музыкой свою профессию? Мне кажется, у тебя достаточно умений для этого. – Не задумывался об этом… Может быть. Пока я вообще не понимаю, что да как будет дальше. По специальности я ж буду радиоконструктором. Если не отчислят, конечно. – Ну и чёрт с этой специальностью. Ты ведь совсем не горишь той профессией, на которую будешь учиться. – А музыкой горю? – Не знаю, ты мне скажи. – Наверное, – вздохнул я, прижав гриф к щеке. – Во всяком случае, я люблю это. А горю или нет – кто б знал. – Подумай об этом как-нибудь на досуге. Может, мысль интересная придёт, и решение найдётся. Кстати, почувствовал, как песня вписывается в момент? – О, ещё как! Она, правда, печальная очень, но по атмосфере просто шикарно вписывается. – Именно! – Есть ещё что-нибудь, что хочешь послушать? – «Lady in black» знаешь? – О, Uriah heep. Песню знаю, конечно, но на гитаре не смогу. Ещё варианты? – «July morning»? – А вот это можно! Я перехватил гитару поудобнее, и вновь заиграл. А после и петь начал. Мне прекрасно запомнилось, как Минхо нравится эта группа, что он тратил огромные деньги на пластинки, и я был особенно рад, что знал у них хоть что-то. В моём толстом, потрёпанном песеннике был и переписанный у одноклассника текст, и нужные, подобранные мной аккорды, которые, к счастью, я знал наизусть. Очень уж хотелось сыграть что-нибудь, что он действительно искренне любит. И я сыграл. Наверное, с ещё большим трепетом, чем первую. Знакомая мелодия, в этот раз отдающая чем-то совершенно особенным, вызвала лёгкую дрожь от приятной волны мурашек, заскользившей по спине. Повсюду гулял ветер, гладил напряжённые руки, худые ноги, сосредоточенное лицо. От него же несмело трепыхались шоколадные волосы Минхо. Он смотрел на меня, покачивая головой в такт и улыбаясь. Минхо явно был доволен и восторжен сильнее прежнего. А оттого и я. Когда кончились слова, и мелодия стихла, тут же послышалось: – Я уже вижу тебя на сцене и хочу купить билет на концерт. Божественно играешь. Ты сам никогда не писал музыку, случаем? – Писал. Но немного. Хотя мне вроде нравилось. Я же ещё стихи пишу, и они служили текстом для песни. – Да? А из своего что-нибудь можешь сыграть? – Нет, к сожалению. Я их, конечно, записывал себе, но давно, потому помню плохо. Напортачу сейчас, если начну пытаться. Но могу как-нибудь, если песенник со мной будет. – А он у тебя где? – В городе. – Хороший намёк на встречу после смены, – хмыкнул он. – Сыграешь потом, значит. – Замётано. – Давай ещё что-нибудь. Мне очень приятно тебя слушать. – Выбирай тогда. После я успел сыграть песни групп ABBA, Deep Purple и Slade, хорошо известную всем в моём окружении «Devil woman» Клиффа Ричарда, от которой так верещали девчонки, и по классике парочку из The Beatles, потому что без них попросту никуда. Между песнями мы начинали о чём-то говорить и рассуждать, и Минхо из раза в раз хвалил меня, как в первый. Пальцы ныли с непривычки, однако, чего стоила эта мелочь, если было так легко на сердце? Через некоторое время мы добрались до спрятанных в пакет бутербродов. Живот уже недовольно урчал от голода после такого количества часов без плотной еды. Откусанная часть бутерброда доставила немыслимое наслаждения, и я с аппетитом стал жевать. – Играть вот так – очень приятно, – расслабленно произнёс я, проглотив кусок. – Гитара у меня в руках редко оказывается, но каждый раз мне безумно нравится. – А почему редко? – Да не знаю, если честно. Просто беру, когда настроение располагает. А в течение года я в основном был занят. Там подготовка к экзаменам, не до меланхоличных вечеров с бренчанием было. – Но сейчас это позади. – Да. Потому, как видишь, я и сижу с гитарой в руках. – Вообще, хотел сказать, у тебя не только здорово получается играть, у тебя ещё эмоции очень яркие в этот момент. Ощущение, будто ты настолько чувствуешь музыку, как вообще никто не может. На тебя приятно даже просто смотреть. – Да? Спасибо, – я смущённо улыбнулся. – Я помню, кстати, как мне учительница в школе на пении сказала, что, когда я закрываю лицо листом с текстом, я теряю пятьдесят процентов успеха для зрителя, потому что, мол, смотрящим очень интересно наблюдать за мимикой и чувствами исполнителя, и это многого стоит. – Я не могу сказать, что ты бы потерял в моих глазах пятьдесят процентов успеха. Мне и без этого будет в удовольствие тебя послушать, но плюсом ко всему ещё и наблюдать, конечно, будет куда интереснее. – К слову… Или, вообще, не к слову, а просто, – вдруг взволнованно начал я, когда в голову залезла одна мысль. – Можно с тобой кое-чем личным поделиться? Ну, то есть, я спрашиваю, не потому что мне неловко делиться с тобой личным, а потому что это не только про меня. Вернее, это вообще не про меня, но со мной прямо связано. – Боже мой! Чего ты так переживаешь-то, а? – Не переживаю я. Чуть-чуть только. С чего ты вообще это взял? – Бубнишь быстро очень. Не торопись, я тебя слушаю. А рассказать можешь. Ну, если уверен, что оно тебе надо, конечно. – Надо. Просто пообещай, что никому ни слова не скажешь? – Понятное дело. Никому. – В общем, я буквально вчера узнал, что нравлюсь одной девочке… Ну, Анфисе. Началось всё как: нас поставили вместе на дежурство. Потом я прихожу на обед, меня ребята спрашивают, мол, как там у вас. Я не понял, к чему вообще вопрос, и что должно было произойти, ну и тут рассказали мне про её симпатию. Ещё добавили, что весь отряд знает. И весь второй. – Так… – медленно кивнул Минхо, откусив бутерброд. – И что тебя беспокоит в этой ситуации? – Не знаю, как выразиться… Мне просто неловко. Я будто узнал то, что не должен был. А теперь, когда информацией владею, ощущение, словно обязан ответить взаимностью. Мне стыдно от того, что я ничего не чувствую к ней. Бред сивой кобылы, ясное дело, но все равно! Вроде и понимаю, что ничего такого, случается, а вроде… а вроде виноват, что ли. – Конечно, не виноват. Это правда обычное дело. Ты ей понравился, но тебе она нет. Так бывает. Ни ты, ни она в этом не виноваты. Просто не судьба. Ты уж точно не должен себя винить за чувства, которые не испытываешь. Так с ума сойти можно ж. – Я вообще даже не понимаю, как я с ней на дежурстве оказался. – Она у вожатых попросила, скорее всего. – Так можно? – Ты ж в лагерь сколько лет ездишь. Не знал, что ли? – удивлённо спросил он, и я отрицательно покачал головой. – Можно, конечно. Нам выдают расписание, когда наш отряд дежурит, а мы уже решаем, кто с кем будет. Если ребёнок просит поставить его вместе с другом – редко кто не идёт на встречу. – Серьёзно? – с недоумением спросил я. – А ты как раньше делал? – Никак… Просто нам говорили, кто с кем будет, а я всегда оказывался с друзьями. Думал, то ли по случайности, то ли по доброй воле вожатых. – Ну, близко. Это могло быть либо по доброй воле вожатых, либо по доброй воле твоих друзей, которые не поленились подойти и попросить. – Тогда, может, и Анфиса ждала, что что-нибудь и в правду произойдёт… – Вероятно. Но, видимо, не суждено, – он простодушно пожал плечами. – Не суждено… Вот как бы ты в такой ситуации поступил? – Я? Никак. Если мне кто-то не нравится, то я ничего от этого не чувствую. Я же в этом не виноват. И ты не виноват. Просто пойми, что твои чувства – это нормально. Они твои, и тебе абсолютно нечего стыдиться. Не нравится – хорошо, нравится – хорошо. Все нормально. – Наверное. – Тебе нужно немного остыть к происходящему. А так, знай, что ты не антагонист этой истории. И она тоже нет. Просто ситуация так сложилась. – Ладно, ты прав, думаю… Спасибо. – Да не за что, – улыбнулся Минхо и положил руку мне на плечо, начал аккуратно поглаживать. И все мысли об Анфисе невольно сразу испарились, пока я чувствовал его тепло так близко.-
После возвращения с речки немало времени ушло на готовку. Ближе к закату Минхо – с небольшой моей помощью в простых задачах – приготовил густой, наваристый, пряный суп из того, что набрал с собой. Отчего мы не решили взять в поход что-нибудь готовое – непонятно, но было в этом процессе стряпания здесь, у горящего костра в тихом лесу, нечто особенное. Над мисками пыхтел пар от горячего блюда, и стелился терпкий аромат, что у меня слюнки текли. Мы накинулись на суп, как голодные звери, и с аппетитом нетерпеливо съели аж по две порции, закусывая слегка подсохшим хлебом из столовой. Получилось всё очень вкусно. Я давно не ел с таким рвением и удовольствием, как в этот момент. После мы убрали грязные миски в пакет, а его запихали в рюкзак. Животы были набиты до отвала. Довольные и сытые, мы затушили огонь, нужды в котором не было – погода пока стояла тёплая и без того – и разместились в палатке, потому что после плотного приёма пищи и долгих гулянок хотелось только чуть-чуть полежать и отдохнуть. Я вновь взялся за начатую недавно книгу, а Минхо ненадолго заснул. Пару часов в тишине лишь шуршали страницы. Переворачивались одна за одной. Пахло чернилами и новой бумагой. Нижняя губа поджалась, пока глаза с интересом скользили по длинному тексту. Я тихонько постукивал пальцем по твёрдой обложке. Минхо время от времени с сонным кряхтением переворачивался с одного бока на другой, подложив руку под голову и вяло причмокивая губами, на которые тут же падал мой взгляд. Изредка я цеплялся за его расслабленное лицо и мгновенно расплывался в нежной улыбке, потому что не мог удержаться. Но надолго от чтения всё равно не отрывался. Очень уж затянуло. К более позднему тёмному вечеру начало холодать. В палатку забирался шаловливый ветер, и по коже расползались мурашки. Оставаться в шортах становилось зябко, хотелось чем-нибудь укрыться или переодеться, но я не решался шуметь, чтобы не разбудить сладко спящего Минхо. Тем не менее, вскоре он сам проснулся, пожаловался на мучающий холод, и было решено надеть что-нибудь более тёплое и разжечь костёр. Книга осталась забыта в углу палатки. Я надел тёплую кофту и штаны, Минхо же решил сменить только шорты. Мы вылезли, разбрелись по округе собирать хворост и аккуратно срезать берёсту, орудуя ножом. Когда набрали достаточно, Минхо достал спички. Благодаря сухой, хорошо горящей коре берёзы мгновенно вспыхнуло рыжее драконье пламя, от которого потянулось желанное тепло. В высоту уносился сизый дым. Мы уселись на брус. Я вытянул ладони, почувствовал, как огненные языки почти облизывают кожу и отдают свой жар. Время ненадолго замерло в этом моменте. Что-то невообразимое творил со мной вечер. Мы долго сидели у костра. Тепло шло на нас нескончаемым горячим потоком, но в установившейся прохладе я тому был только рад. Потрескивали горящие ветки и берёста, а в воздухе рассыпались фейерверком летящие от рыжих языков пламени искорки. Потихоньку в свои права вступала ночь. Начинало густо темнеть. Ещё кое-как различимые очертания леса медленно меркли, норовили вскоре превратиться в чёрное пятно. Я будто в хмеле, каким-то неестественно плывущим взглядом смотрел на Минхо. Глаза бегали по его лицу, запоминали каждое очертание, все мелкие детали, впитывали жадно, а насытиться всё не могли. Отблески от костра плясали на его коже. Легко трепетали длинные чернильно-тёмные ресницы. Шоколадные волосы блестели от робко, будто пугливо подрагивающего света огня. И ни одна моя вчерашняя фантазия о том, как он будет выглядеть в такой момент, не могла сравниться с действительностью. Минхо выглядел, словно выбрался из сказки – удивительным и нереалистично красивым, однако всё равно оставался простым, уютным и свободным. – Хочешь чайку горячего? – спросил он, повернувшись ко мне. – Согреться бы неплохо. Холодает уже немного. – Холодает-то холодает, – покивав, согласился я. И тут же недовольно заметил, что он в одной футболке. – Надень тёплое что-нибудь. Собрался чаем греться, а сидишь раздетый комарам на радость. Нос, небось, ледяной. – Сейчас надену, на наседай. Чай-то хочешь? – Хочу. А у тебя есть? – Да, чёрный. Я термос взял с собой. Подсластил чуть-чуть. Ты какой пьешь обычно? – С одной ложкой сахара. – Тогда тебе как раз будет. – Подожди, а термос откуда? В лагере они разве есть? – Нет. Это мой. Привёз с собой, подумал, вдруг пригодиться. И, видишь, пригодился, – улыбнулся Минхо. – Сейчас схожу за ним. – Оденься заодно, ради Бога! Мне смотреть на тебя холодно. Минхо, весело помотав головой, поднялся с бруса и ушёл в палатку. Я остался один на один с тихим шёпотом листьев, стрекотанием сверчков где-то вдалеке и еле доносимым шуршанием из палатки. Смотрел на небо серого асфальтового цвета с мерцающими ватными клубками облаков и, не следя за ходом мыслей, сразу начал думать о чём-то своём. Минхо не было минуты две. Затем он показался уже одетый в хорошо знакомую мне ветровку и с двумя алюминиевыми кружками и термосом в руках. Он вновь уселся рядом со мной и открутил крышку. Тут же повеял аромат чая, и изящной лентой вверх потянулся пар. Я ощутил вдруг невыносимо сильное желание подержать наполненную доверху тёплую кружку в ладонях. Желание изредка отпивать горячий напиток мелкими глотками, стараясь не обжечь язык, и задушевно поговорить. А о чём говорить – уже не так важно. Какими же удивительно значимыми и романтичными на природе становились самые простые действия! Обычный чай обретал совсем иное значение и казался поводом запомнить момент. Минхо налил чай в первую кружку и протянул её мне. Затем налил себе и закрыл термос, отставив его в сторону. Чувствовалось, как пальцы покалывает жар нагревшегося металла. Я прикрыл глаза и, шумно прихлёбывая, сделал глоток. Горло сразу слегка обдало приятным жжением. Стало неизъяснимо хорошо от этого банального ощущения. – Ну как чай? – Самый лучший в моей жизни, – в чувствах ответил я и глянул на него с довольной улыбкой. Минхо задорно хохотнул. – Даже так? – весело сказал он и тоже сделал небольшой глоток. – Да я уже говорил как-то, что для меня на свежем воздухе любые приёмы пищи, да и не только пищи, кажутся вообще другими. Вот сидишь дома и пьёшь чай – это одно, а сидишь вечером в лесу в маленьком походе с близким человеком у костра и пьёшь чай из походных кружек – вообще другое. – А я тебе близкий человек? – Что…? – тут же опешил я. И внезапно понял, что он имел в виду ни с того ни с сего вырвавшуюся фразу. Я так машинально и просто сказал ему эту мысль, даже не обратив внимания. Будто такие слова – само собой разумеющееся. Однако, в целом я и считал это правдой, только вот так быстро признавать не планировал. Но раз уж выдал, то пусть. Договорю до конца, чего теперь-то? – А… Ну, думаю, да. Не знаю, может, конечно, я спешу, потому что знакомы мы недолго, но мне с тобой хорошо. А разве это не самое главное? – я на мгновение неловко поджал губы и продолжил: – Ну, знаешь, бывает такое, что познакомишься с кем-то и первое время чувствуешь неловкость и неприспособленность к человеку – и темы для разговора не всегда находятся, и скованность есть какая-то. А бывает, как с тобой – что легко с самого начала. Поэтому, думаю, мне хочется сказать, что ты мне близок, даже несмотря на то, что знаю я тебя совсем недолго. – Да, я понимаю, о чём ты. В любом случае, я рад, что ты так себя ощущаешь в моей компании. Потому что у меня так же. – Да? Это хорошо, – я мягко улыбнулся. Сердце на мгновение трепетно сжалось, а после заколотилось молотом. И то ли мне показалось, что воздух из лёгких пропал вовсе, то ли, что теперь дышалось легче, но я понял лишь, что просто по-человечески счастлив. – А чай правда необыкновенно хорош, – прибавил Минхо. – Ну вот! Говорю же. Ты точно знаешь, о чём речь. – Знаю, естественно. Я вообще не понимаю тех, для кого подобное имеет такой же вес, как чаепитие в любом другом месте. – Не ценители прекрасного, что сказать. – Точно, – хмыкнул он и снова отпил чай. Я, глянув на него, не задумываясь повторил это действие. – Если честно, я бы так и из города выбирался хотя каждые выходные. Так приятно быть где-то подальше от общей суматохи. – Ты любитель такого? Часто в походы ходишь? – Любитель – да. Часто – нет. Но я бы хотел часто. А то как начнётся институт шесть дней в неделю, так там кроме него ничего видеть не будешь – перед глазами одни конспекты. – Нагнетаешь, – тихонько хохотнул я. – Только поступил, а ты мне такое вываливаешь. Расскажи еще как на экзаменах в штаны навалил для пущего эффекта. Что-то уже как-то и не хочется высшее образование получать. – Тут как есть. А вот была бы возможность хоть раз в месяц так съездить куда-то, мне бы настолько легче жилось. Природа лечит. – Лечит. Но это сейчас так. Ночи тёплые, дорожки чистые и сухие. Ты вон в ветровке сидишь и нормально. А зимой уже не так всё сказочно будет. – Ну, определённые сложности появятся, но мне кажется, оно того стоит. Да даже сам факт какого-то разнообразия среди этой невыносимой рутины – уже приятно. – Наверное, ты прав. В любом случае, если тебе вдруг посреди учёбы захочется куда-нибудь вылезти, ты знаешь, кого звать. – Я запомню, – кивнул Минхо с довольной ухмылкой. – Но ты смотри, не отнекивайся потом. – Да я и не думал. Не просто так ляпнул ведь. Я слова на ветер не бросаю. Сказал – зови, значит сам не прочь. Только после такой прогулки ноги ноют. – У тебя тоже? – Ага. Но чувство всё-таки приятное. Не просто так ведь болят, а потому что мы столько прошли. И от этого сразу по-другому ощущается. – Это правда. Не то же самое, что простая боль после хождения в неудобной обуви. – А у тебя так бывает? – Да, бывает иногда. – Ну ты старпер, – хохотнул я. – Хотя, на самом деле, претензий нет. Обувь нужно хорошую подбирать, а то потом хоть ноги отрезай. И дальше мы, как и всегда, быстро разговорились. Чай всё время неторопливо потягивался из кружек. Диалог бурно развивался, перескакивал с темы на тему, но казалось, словно им, темам, нет конца и края – всегда находилось, что можно сказать. Мои складные здравые мысли потихоньку рассыпались, ускальзывали из головы легко и незаметно и уступали место несмелым любовным чувствам. Я совершенно переставал думать и лишь ощущал что-то тёплое в груди. Было хорошо. Фоном сухо потрескивал костёр, и редкими, особо неистовыми порывами начинал трубить прохладный ветер, после сразу затихая. Когда кружки пустели, вновь откручивалась крышка термоса, и ёмкость заполнялась доверху. Слова лились свободно, словно мелкий горный ручеёк, а после них вольно летели друг за другом шустрые размышления. Насколько мне нравилось так сидеть и разговаривать – описать невозможно. Я замечал, как внимательно смотрит на меня Минхо, когда я что-то рассказываю, как изредка неуверенно ползут вверх уголки его чётких губ и как он, сам наверняка того не замечая, мелко кивает, будто подтверждая, что слушает, и я от этого таял, как лёд на жаре. В сердце селилась робкая надежда, и сколько бы не было попыток её вытравить – никак не получалось. – Мне очень нравится восемьдесят пятый сонет Шекспира, – сказал я, завороженно разглядывая плывущие языки пламени. Почему и как разговор пришёл к этому, я не запомнил. – О чем он? Я многие читал, но давно дело было – так просто уже и не вспомню. – Называется, по-моему, моя богиня тише всех богинь. Про любовь. В целом, как Шекспир обычно и пишет, – хмыкнул я. – Там просто такая мысль, которая очень близка мне. Это что-то про чистую, ясную искренность, которая не похожа на пышные восхваления и красноречивые поэмы. Вот простые чувства, какие есть. И оттого самые настоящие и честные. Хотя там грустная идея, потому что всё, что человек чувствует, никак не показывается, но мне всё же нравится. – Романтика, – улыбнулся Минхо. – Я, кажется, понял, о каком именно сонете ты говоришь. Там ещё была фраза про малограмотного дьячка? – Да, это он! – Пожалуй, есть в этом что-то притягивающее. В идее, я имею в виду. – Я думаю, что вообще ничего в жизни не ценю так сильно, как искренность. Ненавижу лицемеров, как никого другого. Если человек со мной такой, какой есть, для меня это имеет очень большую ценность. Пусть лучше в лицо скажет, что ненавидит, чем будет льстиво улыбаться, а за спиной помоями лить. – Почему? – Не знаю. Мне кажется, это многим важно. Разве нет? Кому вообще нравится лицемерие? – Никому, определенно. Ты просто звучишь как знающий, что такое неискреннее отношение. Как будто был кто-то – или были кто-то, не знаю, какое количество людей – кто этому твоему требованию не соответствовал, потому у тебя осталась дыра в этой области. И теперь тебе это так важно. Ну или я просто ересь несу, и мне так кажется. – Да не, попал. В целом, так и есть, – вздохнул я, понуро опустил голову. В груди слегка, совсем слегка кольнуло от воспоминаний. – На самом деле, давно случилось, уже переболело все то, что должно. Остался опыт. Ничего чрезмерно жесткого там не было, но мне, как ребенку, конечно, не шибко понравилось. – Расскажешь? – Расскажу. На тот момент это был мой единственный друг. Я очень дорожил им, нашим общением, а он… Со мной время проводил, а оказалось, что ничего хорошего обо мне никогда не думал, за спиной обсуждал со своими настоящими дружками. Так не просто обсуждал! Ты представь, они изощрились так, что вели дневник, где записывали все плохое обо мне: что я не так сказал, где опозорился, где с дурацким лицом стоял. Вообще все! Хотели мне его подкинуть. До сих пор не понимаю, что я такого ему сделал, чтобы придумать такую бредятину. – И ты узнал об этом, а потом? – Естественно, я рыдал постоянно дня три. Вот постоянно. У меня лицо было опухшее круглые сутки. Это ещё в начальной школе произошло, но ударило сильно, – я говорил и машинально ковырял ногтем дерево бруса между мной и Минхо. – Запомнилось надолго. – Не переживаешь по этому поводу сейчас? – Нет. Раньше бывало, мельком мысль проскальзывала какая-нибудь, мол, а вдруг человек просто хорошо отыгрывает. Но сейчас мне все равно. Вот года три назад, когда был пик моего переходного возраста, куча комплексов и навязчивых мыслей, я себя просто изводил такими постоянными «а вдруг…». – Насчёт меня, надеюсь, не переживаешь? – спросил Минхо с лёгкой смешинкой. – Ничуть. Ты ясно даёшь понять, что ты честен в своих эмоциях по отношению ко мне. По крайней мере, впечатление такое. – Это правда. Я уже говорил, что никогда не буду ради чего бы то ни было лицемерить. Так что, если что, знай, что я действительно абсолютно искренний с тобой. – Это радует, – улыбнулся я. – Знаешь что, я понял, что об этом случае никому кроме мамы не говорил. В тот момент, когда всё случилось, я делился с ней, а позже с возрастом у меня просто менялся круг общения, и не было момента, в который я бы мог это рассказать. И оно, по ощущениям, всё время сидело внутри. А сейчас поделился, и будто сразу легче стало. – Конечно. Для маленького тебя это была очень стрессовая и тяжёлая ситуация. Это и для взрослого неприятно, а ребёнку и подавно. Понятное дело, оставило определённый след. О таком нужно выговариваться. Так всегда легче. Я рад, что ты поделился со мной. Ощущаю, что заслужил доверие, – весело хмыкнул Минхо. – А этот мелкий мудила, я уверен, по заслугам получил. Жизнь уебкам урок всегда преподносит. – Ничего себе, как заговорил. – Мои брови удивлённо приподнялись, а глаза округлились. – Мне кажется, ты впервые при мне человека такими словами клеймишь, – хохотнул я. – Заслужил потому что, – фыркнул Минхо с презрением. Но тут же, будто по щелчку, переключился: – Кстати, ты знаешь, чей перевод сонетов самый популярный? – Маршака вроде? – Именно. Тебя это не удивило? – Я не задумывался особо даже. А почему должно? – Не сказал бы, что должно, просто раньше в моей картине мира он был поэтом для чего-то более простого. Вот его самое популярное стихотворение это «Вот какой рассеянный». И начинает оно «Жил человек рассеянный на улице Бассейной». Да, складно, да, рифма чистая, но это достаточно примитивно, потому что рассчитано для детей. И я был уверен, что он в целом такое только и пишет. А потом узнал, что он переводил сонеты Шекспира. Причём, мне кажется, для перевода нужно быть поэтом вдвойне, потому что это куда сложнее, чем самому писать с нуля. А сонеты он перевёл просто шикарно. Я к нему проникся большей симпатией и уважением, чем оно было раньше, и будто понял в действительности, насколько человек талантлив. До этого отношение было другим. – Я об этом никогда не размышлял… Правда, я ведь так же думал. Буквально до этой секунды, – я посмотрел на него с восхищением, потому что сам к таким мыслям никогда не приходил. После Шекспира – как диалог завернул к этому, я гадал ещё долго – мы принялись обсуждать поезду в Киев, которая теперь озвучивалась не как простая неплохая идея с ярлыком «было бы славно, если б вышло», а уже как настоящий план. Обсуждали, где можно будет жить, куда стоит сходить и на сколько вообще ехать. Сошлись на том, что лучше успеть побывать там либо до конца лета, либо уже на зимних каникулах, выделить на это дней пять, чтобы посетить и различные экскурсии, и просто спокойно побродить по городу, любуясь его красотой. И сколько во мне эмоций вызывала каждая беглая мысль о том, как мы будем гулять вдвоём! В голове вертелся целый гудящий рой, и сердце сжималось в предвкушении. Как будет здорово, если всё получиться! С друзьями прежде я никуда не ездил, а с друзьями, к которым я таил подобные чувства – тем более. Желание в груди разгоралось, как спичка, и унять его не получилось бы никакими силами. Я, Минхо, номер в гостинице Киева, тихие вечера и прогулки по городу… Ну как тут успокоишься! Спустя, кажется, часа два, проведённые за разговорами, когда небо уже окрасилось в сумрачный синий, было решено идти готовиться ко сну. Через полминуты в вечерней тишине шуршали расправляемые спальные мешки, кряхтели расстилаемые коврики, звенела вся убираемая посуда и шелестела палатка, в которую мы то и дело влезали за чем-нибудь нужным. С делом справились быстро, затушили костёр, стоя с фонариком и подсвечивая друг другу, оба разделись до шорт с футболкой и удобно устроились в спальных мешках, застегнув их почти до подбородка. В установившемся вдруг молчании я слышал дыхание Минхо, ровное, размеренное и умиротворённое, и стук своего сердца – и было этого от того, сколько во мне было всяких эмоций, или просто от внезапной тишины, в которой любой звук звучал, как выстрел, я точно не знал. Но так бесшумно было недолго. – Ну как впечатления от этого небольшого похода? – негромко спросил он, будто громче попросту было нельзя. – Хорошие, – так же тихо ответил я с улыбкой, глядя в потолок палатки. Взглянуть на Минхо мешали бортики мешка, хоть и хотелось очень. – Я чувствую себя обновлённым. Не знаю, почему именно так. Просто приятное ощущение. Я, конечно, ходил много раз в лагерные походы, но это было вообще иначе, нежели сейчас. С тобой мне нравится больше. Такая атмосфера удивительная… Не в обиду всем отрядам, в которых я бывал. – Значит, обязательно ещё сходим как-нибудь. Мне тоже всё нравится. – Слушай, я, пожалуй, буду засыпать, а то глаза слипаются. – Прямо сейчас? – Ну да. Разве мы не для того легли, чтобы спать? – В целом, для этого. – Ты хотел ещё поговорить? – догадался я. – Хотел, но, если ты устал, спи конечно. Не рассыплюсь. – Тогда спокойной ночи. – И тебе. Я закрыл глаза, и единственное, что в тот момент стоило мне усилий над собой – не склониться над ним и не поцеловать. А хотелось невыносимо. Столько во мне было желания и вожделенных фантазий, как это случается, что меня изнутри разрывало. Появилась глупая мысль, что, может, он и не оттолкнёт. Даже ответит, начнёт так же ласково целовать меня, притянув за шею, и заберётся тёплой ладонью в волосы, под одежду, станет гладить спину и живот аккуратно… Но я себя успокоил. Это всё вечер бушует в голове. Вечер всегда преувеличивает – ничего с этим не сделаешь. И с таким бойким порывом через время я и заснул.
